Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 109)

Однако отъезд Виктора — не просто бегство, не просто поражение. Это еще и победа над филистерским миром, подлинное возвращение в царство поэзии, которое чище и выше действительности. Окончательно отказываясь от земной женщины ради «строгой повелительницы», вымышленного поэтического образа и одновременно воплощения совести, герой романа делает выбор, характерный для неоромантической литературы рубежа веков. Эстетика Шпиттелера и впрямь исходит не из закономерностей реальной действительности, а из ее неприятия и внутреннего, духовного преодоления. Основной прием писателя — расщепление сознания и подсознания на множество компонентов, вступающих в сложные отношения друг с другом. Душа Виктора — «Ноев ковчег», обитатели которого персонифицированы и ведут друг с другом нескончаемые дискуссии. Иногда они так далеко отлетают от своего носителя, что могут напугать его, внезапно заговорить с ним на улице. Виктор даже тело свое считает чем-то чужим, враждебным себе, относится к нему с презрением и называет Конрадом. Виктор — символ только духовного начала.

И все же автор «Имаго» не укладывается в рамки неоромантики. Несмотря на наличие в образе Виктора биографических черт его создателя, перед нами все же не автопортрет Шпиттелера, а, скорее, «портрет художника в молодости», созданный зрелым мастером. Героя и его творца разделяет дистанция в двадцать лет. Эта дистанция позволяет автору внести элементы иронии в свое отношение к проблемам молодого человека и тем самым смягчить сентиментальный пафос выступлений заносчивого «Тассо среди демократов», показать, что высокомерие и чванливость молодого человека — всего лишь форма самозащиты, оборотная сторона чувства неполноценности, прежде всего неполноценности социальной: его бывшие школьные товарищи уже имеют солидные бюргерские профессии, положение в обществе и высокие доходы, а тридцатичетырехлетний Виктор все еще ходит в вундеркиндах, да к тому же страдает по замужней мещаночке, которая любит взбитые сливки и обожает любительские спектакли. Ироничный, временами саркастически-поддразнивающий тон повествования создает эмоционально-оценочную дистанцию по отношению к герою.

Хотя Виктор в трактовке Шпиттелера — это типично неоромантический герой, спутавший в результате временного помрачения ума возвышенный идеал с «призрачным образом» земной женщины, но в финале избавляющийся от наваждения и увековечивающий разрыв между искусством и жизнью, сам писатель, как видно уже из его отношения к своему герою, отнюдь не стремился к закреплению этого разрыва, а мечтал о его преодолении. Его связи с реалистическим искусством своего времени просматриваются не только в романах и повестях, но и в эпических произведениях — как символико-аллегорические параллели к действительности и внутреннему миру противостоящего ей героя. Ни в художественных произведениях, ни в публицистике Шпиттелера не найти и следа гимнов разрушению и смерти, любования распадом, человеконенавистнических идей. Он был невосприимчив к опасным для рядового обывателя проповедям базельского философа Фридриха Ницше, с которым переписывался и поддерживал вполне дружелюбные отношения, правда, осложненные под конец разногласиями нравственно-этического порядка. Идеи аморализма, вседозволенности, как бы убедительно и красочно они ни обосновывались, были абсолютно чужды Шпиттелеру.

Сам Шпиттелер относил себя, однако, не к реалистам, а к «идеалистам», к экстатикам-визионерам, опирающимся на возвышенные мечты и видения. «Какова личность, таковы и видения, — писал он. — Невозможно представить, чтобы незначительному человеку являлись значительные видения, а продувного карьериста одолевало поэтическое вдохновение. Маловероятно, чтобы драматическому поэту виделись эпические сцены, а эпику — драматические. И уж, конечно, натуралисту вряд ли явится видение Зевса, а идеалисту — образ пьяной компании».

В швейцарской литературе Шпиттелер стоит особняком. Взлет его славы вызван не литературным творчеством (поза непризнанного гения никогда не пользовалась почетом у занятых земными делами швейцарцев), а одним-единственным политическим выступлением — произнесенной в декабре 1914 г. в цюрихском отделении «Нового гельветического общества» речью «Наша швейцарская точка зрения», в которой сторонившийся политики эпик неожиданно для многих выступил против германофильских настроений в немецкоязычных кантонах и призвал к сплочению всех языковых зон Швейцарии под федеральным знаменем.

В своей речи Шпиттелер требовал с одинаковым уважением относиться ко всем воюющим сторонам, ко всем без исключения нациям и народам, никому не отдавая предпочтения, сохраняя традиционный нейтралитет. В то же время он резко отозвался о политике воюющих государств, требующих от более миролюбивых соседей восхищения своими военными достижениями: «Всю мудрость мировой истории и впрямь можно выразить одной фразой: каждое государство грабит столько, сколько может. И точка. С перерывами на переваривание и приступами бессилия, которые называют «миром». Швейцарцам он советовал не доверять никому из своих соседей, будь то Германия, Франция или Италия, и с молитвенным благоговением избежавших катастрофы нейтралов наблюдать из ложи истории за кровопролитной схваткой народов, втянутых в мировую войну.

Конечно, «этот высокий акт гражданского мужества и прекрасный документ поэтической публицистики погладил очень против шерсти империализм вообще, германский в особенности» (А.В. Луначарский). Но в нем, помимо похвальной политической позиции, был и глубокий гуманистический смысл, и предостережение, обращенное к настоящему и будущему. Эта речь привлекла к Шпиттелеру внимание многих выдающихся людей, создала ему много врагов и друзей. Среди последних были Ромен Роллан и А.В. Луначарский. Смелое выступление швейцарца побудило их обратиться к его художественным произведениям. Прочитав «Прометея», Роллан был «как громом поражен радостью и волнением». Он приветствовал в лице Шпиттелера «героическую безмятежность высочайшего искусства», ставил швейцарца рядом с Гомером и Бетховеном, называл самым значительным писателем со времен Гёте. Именно Роллан содействовал тому, что Шпиттелеру была присуждена Нобелевская премия.

Карл Шпиттелер — первый (и пока последний, если не считать Германа Гессе, чья «национальная принадлежность» никак не укладывается в границы маленькой альпийской республики) швейцарский писатель, удостоенный этой награды. Надо заметить, что его имя фигурировало в списках кандидатов еще до войны — в 1912 г. эксперты по поручению Нобелевского комитета признавали его достойным награды. Но окончательное решение о присуждении ему премии за 1919 г. состоялось только в 1920 г. Дело в том, что Шведская академия сначала «зарезервировала» награду своему постоянному секретарю — поэту Эриху Акселю Карлфельдту. Но Карлфельдт решительно отклонил предложение, мотивируя это тем, что скандинавы слишком часто становятся лауреатами (в 1909 году — Сельма Лагерлёф, в 1916 — Вернер фон Хейденстам), и это может вызвать справедливые нарекания мировой общественности. Таким образом, премия за 1919 г. была присуждена Шпиттелеру только в 1920 г., одновременно с Кнутом Гамсуном, лауреатом 1920 г. Конкурентами Шпиттелера были крупные мастера слова — англичанин Джон Голсуорси, поляк Владислав Реймонт (удостоены премии позже), австриец Гуго фон Гофмансталь, датчанин Георг Брандес и др. Общественность с одобрением встретила присуждение премии за «глубину и внутреннее богатство творчества» Карлу Шпиттелеру.

В каком-то смысле Шпиттелеру даже повезло с отсрочкой: в связи с присуждением премии за 1919 г. немецкому химику Фрицу Хуберу (его открытия использовались немцами в военных целях, и это вызвало возмущение членов бывшей антигерманской коалиции) на торжествах в Стокгольме отказались присутствовать дипломатические представители стран Антанты; не было на церемонии и королевской семьи — по причине смерти принцессы Маргариты. Однако в следующем году уже сам Шпиттелер из-за болезни не смог приехать в Стокгольм и произнести Нобелевскую речь. Все, что можно было сказать по этому поводу, он уже высказал в своем знаменитом выступлении перед «Новым гельветическим обществом».

У А.В. Луначарского открытие Шпиттелера (импульс исходил от Роллана) вызвало «чувство глубочайшего восторга». Отбросив все дела, он в течение восьми месяцев занимался «швейцарским великаном» — переводил его стихи, эпос «Олимпийская весна» и роман «Имаго», писал о нем критическую работу и собирался издать «Избранное» Шпиттелера на русском языке, в России.

В августе 1916 г. Луначарский посетил Шпиттелера в его доме. Однако подлинного сближения между швейцарским писателем и русским революционером не произошло: узнав о взглядах эмигранта, о том, что он видит в его творчестве «синтез социализма и индивидуализма», Шпиттелер тут же охладел к русскому почитателю. Однако это не помешало Луначарскому сохранить восторженное отношение к «гениальному пророку». В предисловии к книге «Этюды критические» он писал: «Созвучие Шпиттелера, настроенного несколько аристократически, а сейчас даже почти реакционно, с нашими днями не всякому дается, хотя оно, несомненно, существует, ибо Шпиттелер — самый героический, я бы сказал, героико-трагический из нынешних поэтов». Не соглашаясь с распространенными утверждениями о «безысходном пессимизме» Шпиттелера, Луначарский обращал внимание на то, что сурово-пессимистическая оценка бездушной вселенной побеждена у него красотой и любовью, что он воспевает подвиг героической души, преисполненной дарящей добродетели. Поэтому он не пессимист, а, скорее, трагический гуманист.