Патти Маккракен – Мадьярские отравительницы. История деревни женщин-убийц (страница 48)
Начавшийся ливень быстро размыл все дороги. Для того, чтобы в Надьрев прибыли жандармы, потребовался целый день. Весь этот день доктор Цегеди-младший провел в деревне в доме одного из членов сельского совета.
Тем временем быстрее, чем падали капли дождя, по деревне распространился слух о том, что Карл Холиба умер не своей смертью, а был убит.
К утру проливной дождь, наконец, прекратился. Канавы превратились в реки, а реки – в целые озера. Продрогшие, насквозь промокшие собаки прятались во время ливня, где могли: под кустами, под различными навесами. Когда же дождь прекратился, они вышли на улицы в поисках еды. Улица Арпада все еще представляла собой сплошную скользкую трясину. Ливень проделал дыры в соломенных крышах некоторых домов, и мужчины, взобравшись на лестницы, занимались ремонтом. Среди деревенских жителей ходили истории о кошках, которые проваливались сквозь промокшую соломенную крышу и, к своему ошеломлению, приземлялись на земляной пол внутри дома.
К тому времени, когда в Надьрев прибыли жандармы, практически все его жители находились уже во взвинченном состоянии. Все это время они провели, прячась под ливнем и обсуждая ситуацию не только с Карлом, но и с другими мужчинами деревни.
Два офицера полиции, Янош Барток и Янош Фрическа, выглядели так, словно были братьями: они были примерно одного роста, хорошо сложенными, с пышными усами, темно-каштановыми волосами, обоим было около тридцати лет. К поясу у них были пристегнуты штыки. Жандармы расположились в доме деревенского глашатая – точно так же, как это было сделано четырьмя годами ранее в ходе допроса тетушки Жужи. Доктор Цегеди-младший появился там вслед за жандармами. Вскоре там оказался и граф Мольнар, чтобы официально засвидетельствовать показания жандармов. Через некоторое время к нему присоединился и Эбнер.
Для дачи показаний были вызваны некоторые жители деревни. Они взволнованно толпились в прихожей ратуши, словно игроки на ипподроме. Они курили, не скрывая своего возбуждения, расхаживая в тесном пространстве и стряхивая пепел в ладони. Среди этих будущих свидетелей по делу бродила группа зевак, пытаясь уловить хоть слово. Спустя некоторое время деревенский глашатай вывел их из ратуши, но они собрались поблизости, глядя, не отрываясь, в окна ратуши.
Жандармы хотели поговорить с соседями Розы. С теми, кто видел Карла за то короткое время, которое ему довелось пробыть в Надьреве. С теми, кто сидел с ним на скамейке перед домом непосредственно перед его смертью.
Бондарь, делавший гробы, сидел с Карлом на той самой скамейке за день до смерти Карла. Карл сказал ему, что, как только он попробовал немного супа, который, по его мнению, был совершенно невкусным, у него возникло опасение, что его жена пыталась его отравить. Карл сообщил бондарю, что хотел бы немедленно покончить со своими страданиями и угрожал съесть коробку спичек, полагая, что в спичках содержатся токсичные ингредиенты, которые убьют его.
Хенрик Мишкольци рассказал жандармам, что Роза пригласила его поиграть на альте для Карла. Он проинформировал их, каким слабым казался ему Карл, и о желании больного послушать грустные венгерские песни.
– Он сказал мне, что скоро умрет, – сообщил Мишкольци жандармам.
Лидию также вызвали на допрос. Некоторые жители деревни сообщили, что часто видели Лидию и Розу вместе в дни, предшествовавшие смерти Карла, поэтому жандармы провели бо́льшую часть дня, допрашивая именно ее.
Когда настала очередь Розы, она, войдя, с каменным видом села в кладовой деревенского глашатая, где проходили допросы. Ее черная шаль была накинута на голову. Ее руки были сложены на коленях, словно в молитве. Койка, на которой она сидела, сотрясалась каждый раз, когда офицер полиции пинал ее ногой.
Роза отчетливо чувствовала отвратительное дыхание жандармов на своем лице всякий раз, когда они наклонялись к ней, и видела длинные щетинистые волоски на их усах.
От жандармов пахло несвежим табаком. Роза крепко зажмуривалась, когда они на нее кричали. Их крики были такими оглушающе громкими, что она не сомневалась в том, что они доносились не только до центральной деревенской площади, но и до кладбища для неимущих, до лугов рядом с деревней, до самых берегов Тисы.
Роза уставилась на свои колени. Утром она надела нижнюю юбку, так как из-за непогоды стало прохладнее, и ее руки сейчас утопали в многочисленных складках ее платья. Она чувствовала, как в ней поднимается волна страха. Затхлая кладовая казалась ей прообразом будущей тюремной камеры.
Роза хранила молчание, невосприимчивая ни к крикам жандармов, ни к их пинкам. Отрешившись от реальности, она покинула тесное пространство каморки глашатая и пребывала сейчас на не досягаемой для окружающих высоте.
После долгого бесплодного допроса Розы жандармы направились к ее дому, где принялись искать все, что могло быть использовано для отравления – однако не нашли ничего, кроме того, что видели в кухонных шкафах у своих собственных матерей и жен: соль, уксус, паприку.
Эбнер по заведенной привычке ткнул в дверь своего кабинета тростью, чтобы открыть ее, после чего прошаркал к своему столу и плюхнулся в широкое кресло. С возрастом он все более грузнел. Сейчас ему было за шестьдесят, и колени и спина начали подводить его, отзываясь болью в тех случаях, когда он поворачивался слишком резко. Эбнер откинулся подальше на спинку кресла, чтобы образовавшийся зазор от стола позволил ему открыть заветный ящик и достать свою фляжку спиртного. Он весь взмок, так как бо́льшую часть дня провел в кладовке глашатая. Он с самого утра не причесывался и выглядел взъерошенным. Он был похож на какое-то неухоженное животное.
Эбнер слышал, как на улице жандармы садятся на лошадей. Следствие закончилось так же внезапно, как и началось. Все, что было в распоряжении жандармов – это утверждения доктора и подозрения нескольких соседей Розы и Лидии. Эбнер отвинтил крышку своей фляжки. По дороге домой он заехал в мастерскую бондаря, который одновременно был и гробовщиком. Тело Карла оставили там из-за отсутствия лучшего места для его хранения, и Эбнер обратился к бондарю с просьбой еще некоторое время подержать тело у себя.
Эбнер сделал глоток и почувствовал, как спиртное медленно потекло теплом по его горлу.
Перед тем как покинуть ратушу и отправиться домой, деревенский глашатай напоследок закрыл ставни на окнах. Надвигались новые шквалы ветра с порывами дождя, поэтому такая мера предусмотрительности была нелишней.
Внутри ратуши ровно тикали часы, бесстрастно отсчитывая время. Осмелевшие мыши методично обгрызали ножку стола и нижнюю часть полотна входной двери, где из-за дождя дерево стало более податливым, и его было легче грызть, но в остальном в помещении ратуши было совершенно тихо.
На фоне этой тишины среди ночи раздался легкий стук в парадную дверь ратуши. Послышались звуки шаркавших ботинок, неясные шорохи и приглушенное шуршание. Затем в узкую щель под дверью, через которую летом задувала пыль, а зимой – снег, была просунута записка без чьей-либо подписи. Листок бумаги, вращаясь, проехал по полу, после чего остановился.
Ночной сторож продержался под дождем столько, сколько смог. После того как его плащ насквозь промок, а лампа погасла из-за ливня, он побрел в хлев одного из своих друзей, чтобы там согреться и обсушиться у костра.
Прежде, чем сдаться, он несколько раз обошел зигзагообразные дорожки, прилегающие к улице Арпада. Он прошел также и по Сиротской улице, где в каждом окне дома номер 1 горел свет.
Тетушка Жужи не спала всю ночь.
Доктор Цегеди-младший покинул Надьрев накануне вечером с тревожным чувством и проснулся утром тоже с мыслями, которые серьезно беспокоили его. Он не был уверен в том, что жандармы в полной мере и как надо выполнили свою работу. Допрос Розы, по существу, ничего не дал. Доктор, однако, не мог винить в этом жандармов, потому что он сам задал Розе не так много вопросов. На следствии по делу о тетушке Жужи у него было множество документов, которые подтверждали его обвинения, но сейчас у него было слишком мало времени, чтобы собрать такое же количество фактов, подтверждающих его правоту. Свидетельские показания, на протоколирование которых ушла бо́льшая часть дня, свелись лишь к пересказу слухов. Цегеди-младшему было нужно нечто большее, чем просто подозрения и слухи. Ради восьми брошенных – а теперь уже осиротевших – детей ему требовалось представить неопровержимые доказательства того, что Карл был убит. Для этого была нужна судебно-медицинская экспертиза.
Похороны Карла состоялись рано утром, сразу же после того, как его тело привезли в Цибахазу. Длинная похоронная процессия змеилась по размокшим улицам, восемь детей Карла печально, со слезами на глазах, плелись за повозкой, которая везла тело их отца к месту его предстоящего захоронения. Младшая девочка безудержно плакала, не останавливаясь. Роза, единственная наследница, возглавляла процессию.