Патти Маккракен – Мадьярские отравительницы. История деревни женщин-убийц (страница 40)
Иногда подруга ее дочки приходила со своим любимым ягненком, вокруг шеи которого в качестве поводка был обвязан кусок бечевки, и две девочки садились вместе с ним на поросший травой участок двора. Девочки пели ягненку разные песенки и накручивали его мягкую шерсть на свои маленькие пальчики.
Да, теперь Анна все вспомнила с пронзительной ясностью. Все было именно так. Беспамятство в сознании Анны сменилось ужасом.
Почти семь лет Анна носила в себе тайный позор, скрывая от всех то, как она поступила с Юстиной. Она взвалила на свою душу, и без того переполненную стыдом, и это тяжкое бремя. Долгое время после смерти Юстины ее настолько сильно мучило чувство вины за содеянное, что она не могла нормально жить. Она находилась в шоке, ее душевная боль была просто непереносимой.
Наряду с этим Анна испытывала и страх. Когда в Надьреве появились жандармы, она пришла в ужас. Те, правда, никогда и ни о чем не расспрашивали ее, поэтому впоследствии Анна несколько успокоилась. Все это время Анна была совершенно уверена в том, что то, что произошло с Юстиной, являлось тайной, известной только двум женщинам, непосредственно причастным к этому греху. Ей никогда не приходило в голову, что тетушка Жужи могла рассказать что-либо о событиях той ночи своей дочери.
Маленький Иштван появился на свет ровно в полночь. Церковные колокола отбивали этот час в тот момент, когда он выскользнул в руки Мары. Вокруг Анны к этому времени натекли целые лужи ее крови, словно какое-то мрачное предзнаменование. Кровь пропитала мешковину под Анной, налипла ей на руки. Кровотечение было таким же сильным, как и в прошлый раз, и Анна периодически теряла сознание. Она как раз начала вновь проваливаться в бездонный колодец беспамятства, когда Мара задала этот вопрос. Анна услышала его, укачиваемая непреодолимой слабостью и чувствуя себя так, словно плывет по медленной реке. Вопрос Мары неспешно и почти беззвучно проплыл по этой же реке вниз по течению и растворился вдали.
Груди Анны на этот раз были полными и воспаленными. Из них на ее грязное платье сочилось молоко.
Так как же она ответила?
Кристина Чабай чуть не споткнулась, когда бежала в своих старых ботинках по дорожке двора. Она чувствовала, как рука сына сильно толкает ее в спину. В шестнадцать лет он уже был таким же высоким и сильным, как и его отец. Он толкал ее, призывая поторопиться. Другой рукой он тащил за собой свою десятилетнюю сестру, которая изо всех сил старалась не отставать.
Муж Кристины стоял в дверях дома и кричал вслед своей семье.
Кристина не оглядываясь на него, просто продолжала бежать. Они все продолжали бежать прочь.
– Я убью тебя, а потом покончу с собой!
Старший Чабай с силой захлопнул дверь. Она ударилась о косяк со звуком, похожим на выстрел из винтовки. Чабай открыл дверь еще раз и снова так же сильно захлопнул ее.
Кристина и дети перелезли через калитку в заборе. Ее сын перетащил свою младшую сестру через канаву на дорогу. Кристина бросилась бежать дальше в своих громоздких ботинках. Ее лицо покрывали свежие ссадины.
Она увидела соседа Яноша Тайри, который, стоя у своих ворот, жестами приглашал их к себе. Все трое, спотыкаясь, направились в его сторону, сын Кристины при этом продолжал держать сестру за руку. Добравшись до соседа, они поспешили по дорожке во дворе в его дом. Там они были в безопасности. По крайней мере, на эту ночь.
После похорон Михая прошло девять месяцев. За это время жизнь Марицы практически не изменилась. Она продолжала жить в том же доме, который раньше она делила вместе с ним и который теперь принадлежал ей одной. Она унаследовала и дом Михая, и все остальное его имущество.
Теперь Марица являлась вполне законной домовладелицей, и это казалось ей той наградой, которую она всегда с трепетом ожидала, но которую ей не спешили вручать – ни тогда, когда она вернулась в Надьрев, чтобы жить с Михаем в гражданском браке, ни тогда, когда стала его законной женой. Что касается дома Шандора-младшего, то она была безумно довольна тем, что он по-прежнему принадлежал ей. На самом деле она никогда не собиралась продавать его тетушке Жужи, и теперь ей доставляло особое удовольствие проезжать мимо него, зная, что то, что принадлежало семье Ковачей, теперь принадлежит ей. Единственное, что она предприняла в отношении дома своего умершего сына, – это переселила его обитателей к себе.
Впервые в своей жизни она совершенно ни в ком не нуждалась.
В том числе она теперь не нуждалась и в тетушке Жужи. Когда Марица предала земле Михая, она была уверена, что похоронила последнюю из своих бед. Она вновь стерла из своей жизни все то, что ее не устраивало, и могла теперь намечать ее новые очертания и раскрашивать ее новыми красками. И ей больше не нужна была тетушка Жужи, чтобы угадывать ответы для решения той или иной проблемы. Марица была твердо убеждена в том, что теперь у нее не предвиделось никаких проблем. Ни единой проблемы.
Уличный фонарь был смутной точкой света далеко на дороге. Низкие строения, стоявшие рядом с ним, унылые даже при дневном свете, теперь казались серыми коробками, испещренными тусклыми тенями от голых ветвей заиндевевших деревьев.
Маленький огонек, освещавший Анну, едва горел. Времени очистить сажу с лампы не было, и крошечное пламя разгоралось с трудом. Оно танцевало на самой верхушке длинного фитиля, небольшой язычок пламени отбрасывал слабое мерцание у ног Анны. В воздухе стоял слабый запах керосина. Сильные ветры, буйствовавшие последние дни, теперь полностью стихли, и их место заняла завораживающая тишина.
Анна чувствовала рядом с собой тепло Розы Киш. Та была ненамного выше Анны, но заметно грузнее, и ее прикосновение действовало на Анну успокаивающе. Роза Киш одной рукой касалась Анны, словно стараясь придать ей силы, а другой держала лампу, Анна же укачивала ребенка. Тот был спеленат, на него было также накинуто одеяло от холода. Вокруг пальчика его ноги Анна поспешно повязала на всякий случай маленький кусочек бечевки, чтобы отогнать дьявола.
Сама Анна была закутана в шерстяное пальто Лайоша. Оно было намного добротнее и теплее, чем ее собственное, к его основному изъяну относился неистребимый запах застарелого пота и дешевого спиртного. Оно напоминало Лайоша, затаившегося в засаде.
В тот вечер за корчмой присматривали двое посетителей, которым можно было доверять. Лайош в этом отношении (ровным счетом, как и во всех остальных) уже исчерпал свой потенциал. Ранее он смог, собравшись с силами, добраться до их соседки Розы Киш. Даже если бы его запаса трезвости и хватило на то, чтобы проделать долгий путь до дома Котелеш, у той все равно не было бы достаточно времени сделать все, что требуется в таких случаях. Она жила слишком далеко. В этих обстоятельствах Роза Киш согласилась стать крестной матерью ребенка. Она понимала, что крещение – это необходимое условие спасения его души.
Как только Роза Киш узнала о просьбе Анны, она сразу же поспешила разыскать пастора Тота. Обычно его замечали направлявшимся на свой участок ранним утром в ботинках на двойной подошве и с дробовиком, перекинутым через плечо. Как и Эбнер, он был заядлым охотником и зачастую проводил в лесу весь день, возвращаясь уже с наступлением темноты. Когда Роза Киш, наконец, смогла найти его, был уже глубокий вечер.
После появления пастора Анна и Роза как можно быстрее направились к церкви, миновав по пути ночного сторожа и компанию молодых холостяков, шестнадцати- и семнадцатилетних подростков, решивших погулять. Молодые люди направлялись на берег реки с кувшином спиртного и пачками сигарет. Они пели на ходу, и их восторженные мелодии доносились до центральной площади.
Анна прижимала ребенка к груди, чутко прислушиваясь к его дыханию.
В церкви было промозгло. От массивных каменных стен исходила подвальная сырость, воздух был затхлым. Это здание никогда не отапливалось дровяной печью и не прогревалось летним солнцем. В нем постоянно было холодно и неуютно.
Притвор не был освещен, и Анна только при свете лампы могла что-либо разглядеть. Вдоль стен пунктиром тянулся ряд мышиного помета. В углах, куда не добиралась метла, скопились горки пыли.
Алтарь был освещен свечами. Они освещали и пастора Тота, который ждал там Анну с Розой. Анна неожиданно для себя увидела на первой скамье чью-то фигуру. Она знала, что пастора Тота иногда сопровождает его жена, но на это ночное крещение, которое должно было спасти ее сына от вечного пребывания в чистилище, Анна никого не приглашала. Юстину не крестили, и Анна хотела избавить душу своего сына от такой же ужасной участи. Сопровождаемая Розой Киш, Анна быстро пошла по проходу в нефе.
За исключением свадеб и церковных праздников, церковь, как правило, пустовала. Ее построили более чем за сто пятьдесят лет до того, как Надьрев получил свое название. У нее была обычная соломенная крыша, и, если бы не то, что она выступом выходила на площадь, ее вполне можно было принять за очередной крестьянский дом. Спустя восемьдесят лет после ее возведения церковь перестроили, добавив шпиль, что придало ей полное сходство с кальвинистским костелом. Анне эта церковь казалась старой как мир. Она чем-то неуловимым напоминала ей могилу. В ней пахло заплесневелыми страницами сборников церковных гимнов, которые были сложены стопками на скамьях.