Патриция Хайсмит – Те, кто уходят (страница 11)

– Да, сэр.

Через несколько минут он оказался один в маленьком номере, без багажа. Что там сказал парнишка? «Зарегистрироваться можете завтра утром. Менеджер запер стол». Он выдал Рею пустой бланк, который постояльцы должны были заполнять для полиции. В ванной комнате Рей повернул кран и улыбнулся, увидев пар, поднимающийся из ванны. Он разделся и погрузился в воду, которую предусмотрительно сделал не слишком горячей. Его стали одолевать сон или слабость, поэтому он выбрался из ванны и очень быстро вытерся маленьким полотенцем. На штанге висела в сложенном виде громадная простыня, но Рей не нашел в себе сил возиться с ней. Потом он аккуратно повесил свою одежду, делая это медленно, потому что совершенно изнемог, и голым забрался под одеяло. Горло у него уже побаливало, и он не знал, что его ждет.

Утром он сел, протер глаза и вспомнил, где находится. Оказывается, он спал с включенным светом. Рей погасил его. Горло у него горело огнем, голова была легкой и пустой, словно с ним случился обморок. Рей был напуган, и не только тем, что у него, возможно, пневмония. Страх был безымянный, неопределенный и сочетался со стыдом. Брюки еще не высохли. Рей посмотрел на часы (они тикали, потому что он купил водонепроницаемые): девять двадцать. В голове у него постепенно выстроился маленький план, такой маленький, что он почувствовал себя идиотом, находя в этом удовольствие: заказать завтрак, отдать костюм в глажку, попытаться поспать еще. Он надел пальто – влажность в нем сохранилась лишь в подкладке, да и то незначительная, – снял телефонную трубку и сделал заказ. Потом обнаружил какой-то комок справа и вспомнил, что у него там в застегнутом кармане лежат дорожные чеки. Рей вытащил их. Хорошо, что в Пальме он сунул их в карман и не доставал оттуда. Чеки на две тысячи стодолларовыми купюрами. В пансионе была еще книжка дорожных чеков на меньшую сумму, она осталась со времен их с Пегги жизни в Шануансе, всего несколько сотен, если он не ошибался. Рей разгладил чековую книжку. Чеки были подписаны его авторучкой, заряженной тушью, и подписи не размылись. Но страницы слиплись. Он положил чековую книжку на четырехсекционный радиатор отопления.

Принесли завтрак, и Рей вручил девушке свой влажный костюм и рубашку. Она удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала.

После завтрака он заполнил бланк – написал вымышленные имя и номер паспорта, потому что по непонятной причине стыдился открыть правду.

Его разбудили в одиннадцать – принесли костюм. Рей повесил его в стенной шкаф и снова улегся в постель, собираясь проснуться в час, покинуть отель и хорошо поесть где-нибудь. Он проснулся в четверть первого и оделся. Галстука у него не было, и не помешало бы побриться, но это были самые малые из его проблем. Рей подошел к окну, из которого были видны черепичные крыши, кроны нескольких деревьев и виноград в частных садах; такой же вид открывался из окон Флоренции и многих других итальянских городов, и Рей опять почувствовал непонятный, парализующий страх, ощущение беспомощности и поражения. «Ты мог уже умереть. Почему ты еще жив?» Рея передернуло. Он почти слышал этот голос. И вероятно, Коулман опять считал его мертвым. И Коулману опять было наплевать, его ничуть не интересовало, жив Рей или мертв. «Потому что ты просто не имеешь никакого значения». Рей заставил себя думать о том, что ему делать дальше. Сначала оплатить счет здесь. В «Сегузо» он не хотел возвращаться. Это ясно. Нужно несколько дней изображать мертвеца. Посмотреть, что будет делать Коулман. Эта мысль принесла ему странное облегчение. Некое подобие плана готово.

У портье он попросил счет. Номер восемьдесят четыре. Имя Томпсон. Рей протянул карточку. Заплатил четыре тысячи шестьсот шестьдесят лир. Паспорта у него не потребовали. Рей вышел из отеля и сразу же понял, что не хочет встречаться с Коулманом. И с Инес, и с Антонио. Он пожалел, что не посмотрел через стеклянную дверь, прежде чем выйти, и теперь шел скованно и так часто поглядывал на прохожих, что привлек к себе внимание некоторых из них, так что пришлось взять себя в руки. Магазины уже закрывались на долгий дневной перерыв. Рей зашел в один из еще открытых и купил светло-голубую рубашку и галстук в красно-синюю полоску. В магазине была примерочная, и он облачился в новую рубашку и галстук.

Рей с опаской вышел на улицу, где находился отель «Бауэр-Грюнвальд», и повернул налево, в сторону от отеля. Ни Коулмена, ни Инес, только поток прохожих, не обращавших на него никакого внимания. Рей зашел в тратторию под названием «Читта ди Витторио» – заведение, слишком скромное для Инес и Коулмана, но все же, открыв дверь, он огляделся. Купил газету. Ел он медленно, пытался съесть все, что заказал, но ему это не удалось. Щеки у него горели, а лицо было розовым еще в зеркале магазина. К несчастью, болезнь его одолевала. Забавно было думать, что, возможно, теперь он получит нечто такое, что приведет к фатальному результату, – этакий контрольный выстрел от Коулмана. Может, стоит сходить к доктору, сделать укол пенициллина? «Ночью я упал в канал и…»

К доктору Рей пошел около четырех часов, в старое пыльное здание на Калле-Фиубера, за часовой башней. Доктор измерил у него температуру, сказал, что у него жар, инъекцию пенициллина делать не стал, но дал пакетик больших белых таблеток и велел идти домой и лечь в постель.

День стоял холодный и серый, но дождя не было. Рей пошел в портновскую мастерскую и забрал пальто, которое отдавал в починку. Это была странная акция, словно одна жизнь перешла в другую, а пальто стало мостиком между двумя существованиями. Но отверстия от пули Коулмана исчезли, стерлись, пальто стало как новое, и Рей надел его. Хорошее пальто из Парижа, на шелковой подкладке. Он зашел в бар выпить кофе и выкурить сигарету. Нужно было подумать, что делать дальше, – приближался вечер. Рей принял две большие таблетки, запив их водой из стакана и запрокинув голову. Он вспомнил, как заболел однажды в Париже, еще ребенком, ему тогда дали большую таблетку, и он спросил у доктора по-французски: «Почему она такая большая?» – «Чтобы медсестра не уронила», – ответил доктор, словно это было очевидно, и Рей по сей день помнил то потрясение и ощущение несправедливости, которое он испытал: почему о пальцах медсестры заботятся больше, чем о его горле. Доктор в Венеции велел ему принимать по шесть штук в день. После восхитительного, воодушевляющего кофе Рей чувствовал, что полон идей, и все казалось ему возможным. Можно завязать знакомство с какой-нибудь девушкой, рассказать ей интересную историю, она пригласит его к себе домой и позволит остаться, особенно если он даст ей денег. Или можно найти каких-нибудь американцев и рассказать им, что он прячется от девушки, итальянки, которая обзванивает все венецианские отели в поисках его. Но он понимал, что будет нелегко найти американцев, которые а) имеют квартиру в Венеции и б) ведут настолько богемный образ жизни, что готовы пустить к себе незнакомого человека. Рей снова погрузился в размышления, постарался рассуждать логичнее. И на третий раз ему на ум пришла девушка с нежным персиковым лицом из кафе-бара к северу от Сан-Марко. Хорошая девушка, это видно с первого взгляда. Придется рассказать ей убедительную историю. Лучше всего держаться ближе к правде, по крайней мере, так ему всегда говорили. Он задаст ей абсолютно пристойный вопрос: не знает ли она какое-нибудь место, какую-нибудь семью или человека, которые смогли бы принять его на несколько дней, если он заплатит? В частных домах не станут спрашивать у него паспорт, потому что не сообщают о доходах от постояльцев.

Рей вышел из бара и отправился на поиски парикмахерской. В парикмахерской, где десятилетний парнишка валялся на скамье с транзистором, слушая довольно неплохой американский джаз в старом стиле, Рей попросил оставить ему усы и короткую бородку. Он не пытался изменить внешность, и борода ничуть этому не способствовала. Просто он хотел перемен. На Мальорке он несколько месяцев носил такую бороду. Пегги поначалу нравилось, потом разонравилось, и Рей сбрил ее. Зеркало в парикмахерской было длинное и чистое, на полстены. Рей глядел на себя над двумя рядами бутылок с укрепляющими средствами для волос и лосьонами, глаза его горели – видимо, жар достиг пика, – но смотрели уверенно.

У него были густые темные брови, широкий прямой рот, губы скорее полные, чем тонкие. Крупный прямой нос, более тяжелая версия материнского, правда у матери нос был последним штрихом, делающим ее красавицей. Рыжевато-каштановые волосы он унаследовал не от родителей, волосы такого цвета были у брата матери – Рейбурна, в честь которого он и был назван. Когда Рей получал письма, адресованные Реймонду Гаррету, это означало, что отправитель плохо его знает. От отца, в молодости рабочего-нефтяника, который сделал состояние и теперь владел собственной нефтяной компанией, Рею достались широкие скулы. Лицо было американское, довольно привлекательное, безнадежно испорченное неопределенностью, рассудительностью, склонностью к перемене решений, а то и вообще неспособностью принимать таковые. Рею не нравилась собственная внешность, он всегда слегка наклонялся вперед, словно прислушивался к тихо говорящему человеку или заранее раболепно сгибался, готовый сдать свои позиции. Он понимал, что жизнь давалась ему слишком легко из-за родительских денег. Все еще считалось, что брать деньги у родителей не по-американски. Встречаясь с друзьями, многие из которых были художниками без особых средств к существованию, Рей с радостью оплачивал бы все счета, но это тоже запрещалось: его сочли бы позером. Рея постоянно мучило ощущение, будто он плетется где-то по обочине жизни, потому что ему не нужно было работать. И когда ему приходилось расплачиваться по счетам вместе с друзьями, они чересчур скрупулезно высчитывали долю каждого, кроме тех случаев, когда он, выпив пару порций, решал, что может поступить так, как ему хочется, то есть сказать: «Сегодня плачу я».