Патриция Гэфни – Влюбленные мошенники (страница 42)

– Сюда, Августина, вот за этот занавес.

– Ой! – повторила Грейс, чувствуя, что у нее нет больше сил оказывать сопротивление Уингу.

Ноги у нее почему-то одеревенели. Двигаясь, как кукла, она позволила ему провести себя мимо разбросанных строительных инструментов и заляпанных краской деревянных козел к отделенному занавесом алькову в дальнем конце большой комнаты. Внутри, похоже, располагалась еще одна галерея, но значительно меньших размеров. И здесь не было картин. Все собрание состояло исключительно из образцов скульптуры.

– В прежние времена богатейшие представители благородного сословия посвящали свой жизненный путь сбору всего того, что могло им понадобиться на том свете, Августина. Среди прочего были домашние животные, особые яства, любимые произведения искусства. Слуги.

Грейс облизнула пересохшие губы.

– Слуги?

– Их изображения, – улыбнулся Уинг. – Вот, полюбуйся.

Он указал на скульптурные группы, выставленные на столе.

– Разве они не прекрасны? Вот танцовщица и акробат, оба времен династии Хань. Исключительно ценные экспонаты. Вот эти фигуры изображают служанок – династия Вэй, четвертый век. А вот музыканты и певцы времен династии Сунь. Взгляни, как они прелестны. Разве они не достойны того, чтобы взять их с собой на тот свет?

Ясное дело, достойны. Физиономия одного из музыкантов привлекла ее внимание: толстощекий и лукавый барабанщик, просто душа оркестра. В самом деле очаровательная фигурка. Грейс протянула руку, чтобы его потрогать, но Уинг схватил ее пальцы и поднес их к своим губам. К своим тонким жеманным губкам. Внутренне содрогаясь, она все же позволила ему приложиться к костяшкам пальцев. Он высунул язык, словно лягушка, ловящая насекомых, и провел им по ее руке. Она все выдержала, как каменная.

– В стародавние времена, – начал шептать Уинг, все еще склонившись и щекоча ее влажную кожу своим дыханием, – скульптурных изображений не было: рабов приносили в жертву и хоронили вместе с хозяином, чтобы они служили ему вечно.

Во рту у Грейс пересохло, ей пришлось опять облизнуть губы, иначе она не смогла бы заговорить.

– Какая милая традиция.

Кубок-лотос все еще был у нее в руках. Уинг помог ей поднести его ко рту, и она жадно выпила все до дна.

– Еще? – предупредительно осведомился он, нажимая пальцем на бронзовую ножку-стебель.

Как по волшебству, кубок опять наполнился вином.

– Второе дно? – удивленно заморгала Грейс.

– Пей.

Она повиновалась. Уинг сунул руку за пазуху. Грейс покорно ждала, готовая ко всему. Однако вместо голубя, или кролика, или разноцветного шарфа Крестный Отец извлек на свет Божий фигурку тигра, которую она не далее как полчаса назад обменяла на десять тысяч долларов. Впервые за все это время Грейс заменила, как прелестна, как изящна эта фигурка, какой удивительной добротой светится лицо человека-кошки. Она вдруг пожалела об этой сделке. У нее даже мелькнула в голове мысль об обратном обмене, но тотчас же ушла. Уинг подвел ее к висевшей на стене застекленной полке.

– А вот и остальные, – сказал он.

Она рассмотрела их всех: дракона, лошадь, обезьяну, змею. Быка, свинью, козу и собаку. Крысу, кролика, тигра.

– Теперь я смогу взять с собой их всех. Всех. Действуя чрезвычайно бережно, он поставил тигра на место среди остальных и отступил на шаг, с удовлетворением рассматривая все двенадцать фигурок.

Грейс позавидовала его состоянию, ибо сама она чувствовала себя до странности неудовлетворенной. Чего-то ждущей. Не то чтобы ей хотелось есть или пить, но ей хотелось… чего-то. Она вспомнила о Рубене, но и эта мысль от нее уплыла.

– Теперь нам пора идти.

– Да, – согласилась она.

Но ему пришлось ей помочь, потому что ноги ее не слушались: она скорее скользила, а не шагала, и в уме у нее сложился образ Крестного Отца, тянущего ее на веревочке, как игрушечную повозку. Как только они достигли лестницы, ведущей из погреба наверх, этот образ рассыпался, сменившись другим: образом Сизифа, вкатывающего камень на гору.

Ее руки, ставшие никуда не Годными, висели по бокам, как плети. С трудом переставляя со ступеньки на ступеньку налитые свинцом ноги, Грейс позволила Уингу подпирать и подталкивать себя в поясницу.

– Что происходит? – спросила она с любопытством.

Уинг не ответил, осторожно подсаживая ее на каждую новую ступень, пока они не достигли вершины лестницы. Пройдя по коридору до входной двери, он не свернул к ней, а направился налево, туда, где начиналась еще одна лестница.

– Погоди, погоди, – бормотала Грейс, медленно поворачиваясь и указывая на дверь, – выход там. Каждое движение давалось ей с трудом. Вместо ответа Уинг обнял ее за талию и начал взбираться по ступенькам, не обращая внимания на ее легкое сопротивление. На площадке Грейс встала, как вкопанная.

– Рубену это не понравится, – отчетливо произнесла она.

– Мы больше не будем о нем говорить, – с упреком возразил Уинг.

– Не будем?

– Нет.

Сознание то покидало ее, то, вновь возвращалась, накатывая волнами, как прибой. Стоило ей почувствовать себя решительной и сильной, как воля отступала, словно отхлынувшая от берега вода. За время одного такого упадка сил Уинг успел завести ее за угол к новому лестничному маршу, на этот раз узкому и освещенному свечами. По стенам плясали огромные причудливые тени. Паника охватила Грейс и пробрала ее до самых глубин естества. Но это было необычное, какое-то отстраненное ощущение, как будто не ее, а какую-то другую, едва знакомую ей женщину тащил вверх по лестнице выживший из ума китаец. Страх уходил и возвращался вместе с силой воли, то взмывая ввысь неудержимой волной беспокойства, то оставляя за собой наезженную колею глубокой апатии.

Уинг поддерживал ее обеими руками, однако собственное тело казалось ей необыкновенно гибким и мягким, как глина. Похоже было, что локти и колени, обычно сгибавшиеся только в одну сторону, теперь могли выворачиваться куда угодно. Если бы не страх и не смутное, тревожное желание чего-то неизъяснимого, недоступного пониманию, Грейс могла бы сказать, что это странное состояние тела и души доставляет ей удовольствие.

Но страх продолжал подниматься и опускаться, приливать и отступать, не давая ей насладиться периодами затишья, когда ее главным ощущением становилось любопытство. Грейс плыла по затененному коридору, как вода, медленно текущая по туннелю, порой останавливаясь у дверей, порой заходя в одну из комнат. Она слышала, как ее онемевшие губы вслух говорят: «Нет», но тотчас же забывала, что ее так испугало.

До чего же красиво – кровать необъятной ширины, высокая, покрытая взбитыми, словно пена, волнами великолепного шелка! Как гоголь-моголь – желтый, белый, оранжевый, красный… пухлые подушки, напоминающие солнце и луну, расшитые звездами, целыми созвездиями… Золотые, серебряные, яркие, ослепительные… мягкие-мягкие. Шепот Уинга: «Августина…» И его руки, неторопливо прикасающиеся к ее коже… Такие мягкие, скользкие, как масло… Вниз, вниз, вниз… она падает! Шелест атласных простынь – гладких и прохладных… И воздушные, невесомые слова – шепот, ласкающий ей щеку. Девушка за его черным плечом. Служанка. Он что-то сказал – служанка исчезла.

«Страшно», – попыталась выговорить Грейс, но язык не повиновался ей. Она оставила попытки заговорить. Бесполезно. Белые волосы, как крыло голубя, задевшее ее горло, успокоили ее. «Августина…» – горячий, страстный шепот в ухе. «Зови меня Гусси, как называет Рубен…»

«О Господи, Рубен!»

– Лежи тихо, драгоценный опал души моей. Ожидай блаженства, ибо оно придет. Бледное лицо нависло над ней – бледное, обрамленное белыми волосами лицо с блестящими зубами.

– Знаешь ли ты, сколько раз ты мне снилась? Я мечтал о тебе… Белокожая женщина с золотыми волосами. Я узнал тебя в ту самую секунду, как увидел… Мое видение… Моя жена рядом со мной на троне, а наши сильные здоровые сыновья, как львята, играют у наших ног.

Грейс назидательно подняла пальчик, чтобы его предостеречь. Но вот о чем? Ах, да. Какая забавная шутка: Кай-Ши – Крестный Отец, Ай-Ма – Мать.

– Пустой номер… – Непослушный язык еле ворочался у нее во рту.

Уинг улыбнулся. Тонкие губы вытянулись, втянули ее указательный палец в сырую черную пещеру рта. Отвращение? Да, она испытала отвращение, клубок змей зашевелился у нее в животе… а потом произошла волшебная перемена: накатила новая волна и все смыла. «Коснись…» – подумала Грейс. Неужели вслух? «Прикоснись ко мне». Злобный, все видящий, все знающий взгляд вспыхнул и скользнул вниз. Какая-то вкрадчивая возня у нее на груди… Пальцы… Ткань рвется так медленно… Теплый воздух на разгоряченной от стыда коже. Руки. Его руки. О Господи, его руки…

А вот опять женщина, кукольная служаночка. Несет трубку, свечу, стальную иглу. Потрескивание пламени, дурманящий дым отравы…

– Нет! Ах ты, ублюдок, ублюдок…

Никакого толку. Огонь сжигает ей горло, грудь горит, глаза слезятся… и яд проникает внутрь. Она чувствует: вот он просачивается, ползет, как червь, забирается ей в мозг…

Напоенный отравой Крестный Отец поднялся над ней, его лицо светилось, как бледная луна.

– Дождись меня, моя золотая хризантема. Я должен уйти и подготовить себя к свиданию с тобой. Дождись своего мужа. Дождись…

Его слова змеиным шипением отдавались у нее в ушах. Она содрогнулась, но его губы заставили ее рот раскрыться, пропуская внутрь его длинный язык.