Патрик Ротфусс – Имя ветра (страница 17)

Бен продолжал:

— Люди, которых ты видишь в караванах: заклинатели, предохраняющие пищу от порчи, лозоходцы, предсказатели судьбы, пожиратели жаб, — такие же арканисты, как все бродячие артисты — эдема руэ. Они могут немного знать алхимию, немного симпатию, немного медицину. — Он покачал головой. — Но они не арканисты. Многие ими притворяются. Нацепляют на себя мантии и задирают нос, чтобы обманывать доверчивых невежд. Но вот как можно узнать настоящего арканиста.

Абенти стащил через голову тонкую цепочку и протянул мне. Я впервые видел знак арканума. Он оказался не особенно впечатляющим: просто плоский кусочек свинца с впечатанными в него незнакомыми письменами.

— Это настоящий гил'те — или гильдер, если тебе так больше нравится, — объяснил Абенти с явным удовольствием. — Это единственный верный способ узнать, арканист перед тобой или нет. Твой отец попросил меня показать его, прежде чем позволить ехать с вами. Это значит, что он опытный человек, человек мира. — Абенти исподтишка наблюдал за мной. — Неприятно?

Я стиснул зубы и кивнул. Ладонь моя онемела, как только я коснулся свинца. Я с любопытством рассматривал знаки на его сторонах, но уже через два вдоха рука у меня онемела до самого плеча, словно я проспал на ней всю ночь. Мне было ужасно интересно, онемеет ли все тело, если я подержу знак арканума достаточно долго.

Выяснить это мне не удалось: фургон подпрыгнул на кочке, и моя затекшая рука чуть не выронила знак на подножку фургона. Абенти подхватил его, надел через голову обратно и довольно хмыкнул.

— А как ты это выдерживаешь? — спросил я, пытаясь растереть руку, чтобы она хоть что-нибудь почувствовала.

— Так получается только с другими людьми, — пояснил Абенти. — А для хозяина он просто теплый. Вот так и можно отличить настоящего арканиста от человека, просто обладающего даром находить воду или предсказывать погоду.

— Трип умеет что-то вроде этого, — сказал я. — Он выбрасывает семерки.

— Ну, это немножко другое, — рассмеялся Абенти. — Не такое необъяснимое, как дар. — Он ссутулился на своем сиденье. — Возможно, и к лучшему. Пару сотен лет назад человек был все равно что мертв, если люди замечали, что у него есть особый дар. Тейлинцы считали это демоническим знаком и сжигали людей, обладавших необычными дарами. — Абенти, казалось, загрустил.

— Нам приходилось устраивать Трипу побеги из тюрьмы раз или два, — сказал я, пытаясь вернуть беседу в более приятное русло. — Но на самом деле его никто не собирался сжигать.

Абенти устало улыбнулся:

— Подозреваю, у Трипа есть пара особых костей или особый навык, который, возможно, также распространяется на карты. Спасибо тебе за своевременное предупреждение, но дар — это нечто совсем другое.

Покровительственного тона я снести не мог.

— Трип не станет жульничать даже ради спасения собственной жизни, — заявил я чуть резче, чем намеревался. — И любой в труппе может отличить хорошие кости от плохих. Трип просто выбрасывает семерки. Не важно, чьими костями — всегда семерки. Если он спорит с кем-то, выпадают семерки. Если он натыкается на стол с костями на нем — опять семерка.

— Хм… — покивал Абенти. — Прими тогда мои извинения: это похоже на дар. Было бы любопытно посмотреть.

Я пожал плечами:

— Только возьмите свои кости. Мы не разрешали ему играть многие годы. — Внезапно меня осенила мысль: — Так что… может, он и разучился…

Он пожал плечами:

— Дары не уходят так просто. Когда я рос в Стаупе, я знал одного юношу, обладавшего особым даром: он необычайно хорошо управлялся с растениями. — Усмешка Абенти исчезла, он словно вглядывался во что-то, невидимое мне. — Его помидоры уже краснели, когда у других еще только лоза завивалась, тыквы вырастали больше и слаще, а виноград превращался в вино прежде, чем разливался по бутылкам. — Он умолк, по-прежнему глядя в никуда.

— Его сожгли? — спросил я с нездоровым любопытством юности.

— Что? Нет, конечно нет. Я не настолько стар. — Он сдвинул брови, изображая суровость. — Случилась засуха, и он пропал из города. Сердце его бедной матери было разбито.

Наступила тишина. Я слышал, как за два вагона до нас Терен и Шанди репетируют отрывок из «Свинопаса и соловушки».

Абенти тоже слушал, но отстраненно. После того как Терен запутался на середине монолога в саду Фейна, я повернулся к Бену.

— А актерскому искусству в Университете учат? — спросил я.

Абенти покачал головой, слегка удивленный вопросом:

— Там учат многим вещам, но не этому.

Я посмотрел на Абенти и увидел, что он наблюдает за мной, а в его глазах пляшут веселые огоньки.

— Ты мог бы научить меня некоторым из этих вещей? — спросил я.

Он улыбнулся — вот так просто все и получилось.

Абенти начал давать мне краткие основы всех наук. Хотя его главной любовью была химия, он верил в необходимость разностороннего образования. Я научился обращаться с секстаном, компасом, логарифмической линейкой и счетами. Что более важно, я научился обходиться и без них.

Спустя оборот я мог узнать и назвать любое вещество в его фургоне. Через два месяца я мог продистиллировать настойку, чтобы она стала крепче, чем возможно пить, перевязать рану, вправить кость и диагностировать сотни болезней по их симптомам. Я изучил процесс изготовления четырех различных афродизиаков, трех отваров для предохранения от беременности, девяти — от импотенции и двух зелий, называвшихся просто «помощь девице». Абенти довольно туманно говорил о назначении последних, но у меня были некоторые подозрения.

Я выучил формулы десятков ядов и кислот, а также сотню лекарств и панацей — последние даже иногда работали. Я удвоил свои знания о растениях — по крайней мере, в теории, если не на практике. Абенти начал звать меня Рыжим, а я его Беном — сначала в отместку, а потом по дружбе.

Только сейчас, спустя долгое время, я понимаю, как осторожно Бен готовил меня к тому, что будет в Университете. Раз или два в день в ходе обычных лекций Бен показывал мне маленькое умственное упражнение, с которым я должен был справиться, прежде чем перейти к другому предмету. Он заставлял меня играть в тирани без доски — просто запоминая ходы фишек. Иногда он останавливался посреди разговора и заставлял повторить все сказанное в последние минуты, слово в слово.

Это было куда сложнее, чем обычное запоминание, которым я пользовался для сцены. Мой разум учился работать разными способами и становился сильнее. Так тело чувствует себя после рубки дров, плавания или секса: вымотанным, расслабленным и богоподобным. Ощущения были похожи, только работало не тело, а мозг — это он уставал и растягивался, расслаблялся и набирался сил. Я чувствовал, как мой разум начинает пробуждаться.

Чем дальше, тем быстрее я учился — так вода размывает песчаную запруду. Не знаю, понимаете ли вы, что такое геометрическая прогрессия, но это лучший способ описать мое продвижение. И все это время Бен продолжал учить меня умственным упражнениям, а я был почти уверен, что он придумывает их исключительно из вредности.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

АЛАР И КАМНИ

Бен держал в руке грязный камень размером чуть больше своего кулака.

— Что случится, если я отпущу этот камень?

Я задумался. Простые вопросы во время уроков очень редко оказывались простыми. Наконец я дал очевидный ответ:

— Наверное, он упадет.

Абенти поднял бровь. У него не было свободного времени, чтобы снова их сжечь: в последние месяцы он почти постоянно занимался со мной.

— Наверное? Ты говоришь как софист, мальчик. Разве раньше он не всегда падал?

Я показал ему язык:

— Не пытайся меня запутать такими рассуждениями. Это логическая ошибка, ты сам так учил.

Он ухмыльнулся:

— Отлично. Будет ли справедливо сказать, что ты веришь, что камень упадет?

— Вполне справедливо.

— Я хочу, чтобы ты поверил, что он поднимется вверх, когда я его отпущу. — Бен заухмылялся еще шире.

Я попытался. Это было похоже на занятия умственной гимнастикой. Через некоторое время я кивнул:

— Ага.

— Насколько твердо ты в это веришь?

— Не очень, — признался я.

— Я хочу, чтобы ты поверил, что этот булыжник улетит. Поверь в это с той силой веры, что движет горами и сотрясает деревья. — Он помолчал и попробовал зайти с другой стороны: — Ты веришь в бога?

— В Тейлу? Ну, до некоторой степени.

— Недостаточно. Ты веришь в своих родителей?

Я слегка улыбнулся:

— Иногда. Я не вижу их прямо сейчас.

Он фыркнул и снял с крючка хлыст, которым подгонял Альфу и Бету, когда они ленились.

— Веришь ли ты в это, э'лир? — Бен называл меня э'лиром, только когда считал, что я упрямлюсь ему назло.

Он показал мне хлыст. В его глазах тлел зловредный огонек. Я решил не испытывать судьбу:

— Да.

— Хорошо. — Бен резко щелкнул хлыстом по борту фургона. Альфа повернула одно ухо на шум, не поняв, было ли это адресовано ей. — Такая вера мне и нужна. Она называется алар, «вера-в-хлыст». Когда я отпущу этот камень, он улетит прочь, свободный как птица.

Он помахал хлыстом.

— И никакой мне тут философишки — или заставлю тебя пожалеть, что ты вообще познакомился с этой игрушкой.