Патрик Несс – Поступь хаоса (страница 74)
Бен бежит медленнее нас с Виолой, и иногда нам приходится его ждать.
Мы пробегаем через одно пустое поселение, потом еще через два поменьше — очевидно, здешние жители, не в пример Карбонел-даунс, поверили слухам об армии проклятого города. Время от времени между деревьями мы видим дорогу, но караванов на ней нет. Наверное, они уже подбираются к Хейвену.
Бежим дальше.
Наступает ночь, а мы все бежим.
— Ты как? — спрашиваю я Бена, когда мы останавливаемся у реки наполнить бутылки.
— На меня не смотрите, — задыхаясь, отвечает он. — Бегите дальше.
Виола бросает на меня встревоженный взгляд.
— Жаль, еды нет, — говорю я, но Бен только мотает головой.
— Бегите дальше.
И мы бежим.
Настает полночь, мы не останавливаемся.
(Черт знает, сколько дней осталось… Да и какая теперь разница?)
В конце концов у Бена иссякают силы.
— Стойте. — Он опирается на колени и как-то нездорово, слишком тяжело дышит.
В свете лун я оглядываюсь по сторонам. Виола тоже оглядывается и показывает пальцем направление:
— Туда!
— Надо туда забраться, Бен, — говорю я, указывая на небольшой холм, который увидела Виола. — Оттуда можно что-нибудь разглядеть.
Бен не отвечает, только отдувается, кивает и идет за нами. Весь холм сплошь покрыт деревьями, между ними вьется ухоженная тропинка, а на вершине видна широкая поляна.
Когда мы туда забираемся, до меня доходит, что все это значит.
— Клатбище, — говорю я.
— Чего? — Виола удивленно глазеет на квадратные могильные плиты.
Их здесь добрая сотня, а то и две, все стоят ровненько и окружены аккуратными газонами. Жизнь переселенцев трудна и коротка, и многие обитатели Нового света проиграли битву со смертью.
— Место, где закапывают мертвых, — поясняю я.
Виола таращит на меня глаза:
— Место, где
— Хочешь сказать, в космосе люди не умирают?
— Умирают, — отвечает Виола. — Но мы их сжигаем, а не в
Бен по-прежнему молчит: он привалился к могильной плите и пытается отдышаться. Я делаю глоток воды и передаю бутылку Бену. Оглядываюсь. Отсюда видно небольшой отрезок дороги впереди и реку, ревущую теперь слева от нас. Над головой у нас ясное небо, усыпанное звездами, и две молодые луны.
— Бен? — зову я, глядя в ночь.
— Да? — Он жадно пьет воду.
— Ты как?
— Нормально. — Его дыхание постепенно восстанавливается. — Я привык гнуть спину на ферме, а не бегать по лесам.
Я опять поднимаю взгляд: луна поменьше как бутто гонится за луной побольше, два ярких пятна на черном небе, совершенно безразличных к человеческим бедам.
Я заглядываю глубоко в себя, в свой Шум.
И понимаю, что готов.
Это последний шанс.
Я готов.
— Сейчас самое время, — говорю я, поворачиваясь к Бену. — Другого случая может не представиться.
— О чем ты? — не понимает Виола.
— С чего мне начать? — спрашивает Бен.
Я пожимаю плечами:
— С чего угодно. Лишь бы это была правда.
Шум Бена начинает гудеть, собирая по частям прошлое и выделяя из общего потока одну-единственную струйку — ту самую, что покажет мне правду, запрятанную так глубоко и так давно, что за всю свою жизнь я ни разу не догадался о ее существовании.
Тишина Виолы становится совсем тихой, как бутто она вдруг затаила дыхание.
Бен делает глубокий вдох.
— Шумный микроб создали не спэки, — наконец начинает он. — Это первое. Он уже был здесь, когда мы прилетели. Такой вот естественный микробный фон планеты. Мы вышли из кораблей, и на следующий день все стали слышать мысли друг друга. Легко представить, каково было наше удивление…
Он умолкает, что-то припоминая.
— Разве Шум слышали все? — уточняет Виола.
— Только мужчины, — говорю я.
Бен кивает:
— Никто так и не понял почему. До сих пор не понимают. Наши ученые ведь были агрономами, врачам тоже не удалось установить причину, и первое время везде царил хаос. Ей богу, настоящий, невообразимый хаос. Всеобщее смятение и Шум, Шум, Шум. — Он скребет подбородок. — Люди стали разъезжаться из Хейвена — второпях прокладывать дороги и разъезжаться. Но вскоре мы поняли, что поделать ничего нельзя, и стали просто жить, по мере возможностей борясь с Шумом. Разные сообщества пошли разными путями. Примерно в то же время мы обнаружили, что разговаривает и весь наш скот, и домашние животные, и местные твари.
Бен поднимает голову к небу, потом оглядывает клатбище, смотрит на реку и на дорогу.
— Все живое на этой планете разговаривает друг с другом. Все. Таков Новый свет. Бесконечный поток информации, который ничем нельзя остановить. Спэки знали это, они приноровились к такой жизни, а мы нет. Даже близко. Такое количество информации может свести человека с ума. Она превращается в сплошной шум, не затихающий ни на секунду.
Бен умолкает, но наш с ним Шум конечно же никуда не девается, а тишина Виолы только делает его громче.
— Шли годы, — продолжает он, — жизнь в Новом свете легче не становилась. Урожаи гибли, люди едва сводили концы с концами, умирали от страшных болезней — словом, никакой это был не Эдем. По миру стали расходиться проповеди — злые, нехорошие проповеди, которые во всех бедах винили…
— Коренных жителей, — догадывается Виола.
— Спэков, — говорю я, и меня опять захлестывает стыд.
— Да, во всем обвинили спэков, — кивает Бен. — Со временем проповеди переросли в общественное движение, а движение — в войну. — Он качает головой. — У спэков не было ни единого шанса. Мы были вооружены, они нет. Так спэкам пришел конец.
— Не всем, — уточняю я.
— Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.
Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да клатбищенские призраки.
— Однако войной дело не кончилось, — шепчет Виола.
— Нет, — говорит Бен. — Война была даже не
И я это знаю. Знаю, куда он клонит.
Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!