Патрик Квентин – Зеленоглазое чудовище [Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище] (страница 7)

Она прочитала: «Репертуар для танцев: (1) В новый путь под старые напевы, (2) Скелтон, (3) Сандра, (4) Крепкий парень».

За шеренгой стульев немного особняком красовалось имущество барабанщика — всевозможные барабаны, трещотки, бубен, тарелки, проволочные щетки и скорлупа кокосовых орехов. Карлайл осторожно нажала ногой на педаль и подпрыгнула от неожиданности, когда клацнули тарелки. «Вот была бы потеха», — подумала она, — «усесться и начать колотить во все эти штуки. Интересно, как выглядит за этой работой дядя Джордж?»

Она осмотрелась. Здесь состоялся ее первый бал; родители специально для этого купили дом. Как далеко в прошлом остались те довоенные годы! Карлайл представила зал полным гостей и вспомнила необыкновенную, ни с чем не сравнимую радость той ночи. Вспомнила, каким шелковистым на ощупь был шнурок ее программки, когда она нервно сжимала его затянутыми в перчатки пальцами. Она увидела вписанные в программку имена, которые позднее не раз перечитывала в убористо напечатанных списках раненых и убитых. Крестик в разделе танцев после ужина стоял рядом с именем Эдуард. «Я не считаю это правильным, — сказал он, осторожно ведя ее в танце и разговаривая так беспечно, что, как всегда, она не могла угадать его намерений. — У нас нет своего дела, мы только и умеем что танцевать». — «Ну, если ты не шутишь…» — «Шучу, шучу, конечно». — И он начал один из их романов: «В великолепном бальном зале „Герцогской Заставы“, лондонского дома лорда по имени Пестерн и Бэгот, звучала музыка, в воздухе реяли ароматы оранжерейных цветов…» — Вступила она: «…и молодой Эдуард Мэнкс кружил свою кузину в вихре танца». Чудесно, подумала она. Да, это было чудесно. И последний танец был отдан ему, она устала, но держалась, двигаясь без всякого усилия воли, совсем машинально; в самом деле так, словно плыла, вспомнилось ей. «Спокойной ночи, спокойной ночи, все просто замечательно». А потом, когда часы пробили четыре, она поднималась по лестнице — скорее в постель — с легкой от усталости головой, опьяненная благодарностью ко всему миру за такое обилие счастья.

«Как молоды мы были, — подумала Карлайл, всматриваясь в стены и паркет зала, — и как далеко ушло то время». «Облик розы», — так назывался тот танец, и вздох ее слился с последней музыкальной фразой, прозвучавшей в ее воспоминаниях.

Но за этим балом ничего не последовало. Были другие балы с заранее расписанными танцами, встреча-другая с Эдуардом, письма от него — он находился в России и писал специальные статьи. А потом — война.

Карлайл вышла, пересекла лестничную площадку и вернулась в гостиную.

Там все еще никого не было. «Если мне вскоре не удастся ни с кем поговорить, — подумала она, — у меня начнется черная хандра». Она нашла парочку иллюстрированных журналов и принялась листать их, размышляя о странностях фотографии: люди, сидящие, танцующие или смотрящие на что-то, не показанное на снимках, способны полностью завладеть нашим вниманием.

Леди Дартмур и м-р Джереми Трингл смеются шутке на открытии вечера «Чем меньше, тем дороже»; «Мисс Пенелопе Сентон-Кларк положение в Сэндауне представляется серьезным. Рядом с нею рассматривает свою карточку участника гонок капитан Энтони Барр-Барр»;

В «Тармаке»: мисс Фелисите де Сюзе за серьезным разговором с Эдуардом Мэнксом. «Не удивляюсь тому, — подумала Карлайл, — что, на взгляд тети Сесиль, они хорошая пара», — и отложила журнал. У нее на коленях лежал еще один: его глянцевую обложку целиком занимало изображение вершины холма, беспорядочно усеянного цветами; по колено в них стояли молодые мужчина и женщина незаурядных физических данных и во все глаза с выражением счастья и живого удовлетворения смотрели на нечто неразличимое в поразительно голубом небе над их головами. В верхней части обложки красовалось название — «Гармония».

Карлайл полистала журнал. Наткнулась на ежемесячный театральный обзор Эдуарда. Язвительный и умный, он был чересчур хорош для этой глянцевой пустышки. Эдуард говорил, что платят в журнале очень хорошо. Дальше шла статья о генетике, подписанная «Консультант журнала „Гармония“», — излишне эмоциональный рассказ о миссии по спасению голодающих; хорошо знавшая эту тему, Карлайл с неприязнью перевернула страницу. Следующий материал под названием «Светящаяся жизнь» она пропустила с содроганием. Двухстраничная статья «Расплата за преступления» оказалась очень острым, но чрезмерно откровенным рассказом знающего человека о наркобизнесе. В ней прямо назывались две латиноамериканские фирмы, имеющие в Англии обширные связи. В редакционном предисловии журнал предлагал читателям присылать подобную информацию и обещал сохранять инкогнито источника. Обиженным советовали возбудить дело о диффамации. Затем журнал обещал новую статью на эту же тему. Потом шел очередной кусок из романа с продолжением известного автора и, наконец, в центре двухстраничного разворота — набранное аршинными буквами рекламное объявление:

РУКА ПОМОЩИ Спросите об этом Г. П. Ф.

(Наставника, Философа, Друга)

Карлайл просмотрела этот раздел. Здесь журнал печатал письма молодых женщин, спрашивавших совета по поводу поведения их суженых, письма молодых мужчин, просивших наставить их в выборе жен и места работы. Замужняя женщина как будто готова была последовать совету неизвестного ученого мужа в делах самого интимного свойства, вдовец просил помощи эксперта в связи с намеченной им женитьбой на женщине двадцатью годами моложе. Карлайл уже собиралась перевернуть страницу, когда глаза задержались на фразе:

«Мне восемнадцать, и я неофициально помолвлена. Мой жених безумно ревнив, и манера его поведения…»

Она прочитала письмо до конца. Стиль выдавал несомненно знакомую руку. Журнал явно не раз открывали на этой странице. В месте сшивки были следы сигаретного пепла. Неужели Фелисите?.. Но подписано «Туте»! Могла ли Фе выбрать себе такой псевдоним? Мог ли ее неизвестный корреспондент?.. Карлайл терялась в догадках, от которых ее отвлек легкий шум — какой-то металлический щелчок. Она подняла голову. В гостиной — никого. Звук повторился, и она поняла, что он доносится из кабинета дяди, небольшой комнаты, в которую можно было попасть из дальнего угла гостиной. Она увидела, что дверь в кабинет распахнута и там горит свет. Вспомнила о неизменной привычке дяди — полчаса перед обедом сидеть у себя в кабинете, размышляя над очередным наваждением, и о том, что всегда любила в эти полчаса посидеть с ним рядом.

По пушистому ковру она подошла к двери и заглянула в кабинет.

Лорд Пестерн сидел у камина. В руке он держал револьвер и, похоже, заряжал его.

Несколько мгновений Карлайл колебалась. Затем неожиданно для нее самой высоким голосом спросила:

— Чем занимаешься, дядя Джордж?

Он вздрогнул, и револьвер едва не выскользнул из его рук.

— Привет, а я уж думал, ты забыла обо мне.

Она пересекла комнату и села напротив.

— Готовишь оружие против грабителей?

— Нет, хотя у тебя есть основания так думать, — он бросил на нее взгляд «стреляного воробья», как однажды выразился Эдуард. — Я готовлюсь к большому событию в своей жизни. — Он махнул рукой в сторону маленького столика возле его локтя. Карлайл увидела на нем несколько патронов. — Всего-навсего отделяю пули, — сказал лорд Пестерн, — чтобы стрелять холостыми, понимаешь? Люблю все делать сам.

— Но о каком большом событии речь?

— Увидишь сегодня вечером. Ты и Фе должны быть непременно. Состоится праздничный концерт. Кого из молодых людей ты предпочитаешь?

— У меня никого нет.

— Почему?

— Мне хватает тебя.

— Ты чертовски высокомерна, моя девочка. Не удивлюсь, если у тебя откроется какой-нибудь комплекс — эдипов или еще чей. Я заглядывал в учебники психологии, когда интересовался браком с соглашением о количестве детей и условиях развода.

Лорд Пестерн надел пенсне, отошел к своему столу и принялся рыться в одном из ящиков.

— Что произойдет сегодня вечером?

— Специальное удлиненное представление в «Метрономе». Я играю в оркестре. Танцы с одиннадцати. Мое первое появление на публике. Бризи включил меня в состав. Очень любезно с его стороны, правда? Ты получишь удовольствие, Лайла.

Он вернулся с ящиком — в нем вперемешку лежала всякая всячина: куски проволоки, лобзик, бритвенные лезвия, свечные огарки, ножи для резки по дереву, старые фотографии, электромоторчик, тюбик с клеем, инструменты и шлифовальный порошок в промасленной бумаге. Карлайл прекрасно помнила ящик. Он был отрадой ее детства в дождливые дни. Из этого барахла лорд Пестерн умело мастерил человечков, ловушки для мух и крошечные кораблики.

— Мне кажется, — заговорила Карлайл, — я знаю здесь каждую вещицу.

— Этот револьвер особо точного боя подарил мне твой отец, — заметил лорд Пестерн. — Ему сделал два таких знакомый оружейник. Револьвер не нужно перезаряжать после каждого выстрела, как любое прицельное оружие, понимаешь? Пара револьверов стоила ему кучи денег. Мы с ним всегда их путали. И однажды он нацарапал на рукоятке одного свои инициалы. Мы даже ссорились из-за того, какая пушка лучше, а потом дулись друг на друга. Взгляни.

Карлайл осторожно взяла револьвер.

— Ничего не вижу.

— Где-то тут есть увеличительное стекло. А инициалы — под курком.