Патрик Квентин – Зеленоглазое чудовище [Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище] (страница 58)

— Это хорошо, — сказал Элейн и кивнул. Мужчина осторожно открыл дверь в квартиру Бризи.

Все четверо вошли в маленькую прихожую, где дежурил еще один человек — он прижал записную книжку к стене и быстро водил по бумаге карандашом. В прихожей сразу стало тесно.

В гостиной, за дверью, Сесар Бонн ругался с Бризи Беллером.

— Ославили на весь город! — говорил Сесар. — Как жить дальше! Нет, нет, я очень сочувствую! Жалею о случившемся от всего сердца. Для меня, как и для тебя, это — катастрофа.

— Послушай, Сесар, ты не прав. Публика меня не покинет. Они захотят меня видеть. — Голос Бризи становился все громче. — Они любят меня, — выкрикнул Бризи и помолчал. — Они любят меня, грязная свинья.

— Мне пора.

— Прекрасно. Ты сам все увидишь. Я позвоню Кармарелли. Он домогался меня несколько лет. Или Лотусу Три. Они передерутся из-за меня. И твоя вшивая клиентура последует за мной. Она растерзает нас на сувениры. Я позвоню Стейну. Нет ресторана в городе…

— Минутку. Чтобы избавить тебя от разочарования, мне, пожалуй, нужно сделать одно предупреждение. — Голос Сесара приблизился к двери. — Я уже обсудил вопрос с этими джентльменами. Была неформальная встреча. Мы обо всем договорились. Для тебя закрыты все первоклассные рестораны и клубы.

В прихожую донесся пронзительный вой, затем — голос Сесара.

— Поверь мне, я говорю это ради тебя же, — сказал Сесар. — В конце концов, мы же старые друзья. Последуй моему совету. Отдохни. Без сомнения, ты можешь себе это позволить. — Он нервно хихикнул. Бризи что-то прошептал. Видимо, они стояли вдвоем у самой двери.

— Нет, ни за что! — громко сказал Сесар. — Я не сделаю ничего подобного. Ни в коем случае!

— Я тебя уничтожу! — внезапно завизжал Бризи. Карандаш дежурного в прихожей бегал по бумаге.

— Пока что ты уничтожил сам себя, — отозвался Сесар. — Лучше молчи. Пойми меня: молчание — это твое спасение. Для тебя больше не вспыхнет прожектор. Ты конченый человек. Держись от всего подальше! — Послышались звуки борьбы, сдавленные восклицания. Что-то тяжело ударилось о дверь и сползло по ней на пол.

— Ну вот и все! — проговорил Сесар. В его голосе звучала обида и одновременно облегчение. Он тяжело дышал. После недолгой паузы он вдруг заговорил, будто размышляя вслух: — Нет, в самом деле ты просто тупица. Ты меня убедил. Я решился. Я сообщу полиции о твоих делишках. У тебя будет идиотский вид в суде. Все немного посмеются и забудут тебя. Ты отправишься в тюрьму или в лечебницу. Если будешь хорошо себя вести, то через годик-другой тебе позволят подирижировать небольшим оркестриком.

— Бог ты мой! Так скажи! Скажи им! — Бризи встал на ноги. Его голос опять поднялся до визга. — Но расскажу-то все я, я! Если попаду на скамью подсудимых, то, клянусь всеми святыми, я сотру усмешечки с ваших поганых рож. Вы ведь еще ничего не знаете. Попытайтесь только сыграть со МНОЙ злую шутку! Конченый человек?! Клянусь Богом, я только начинаю. Вы все придете слушать мой рассказ о том, как я проткнул сердце этого грязного даго.

— Вот оно, признание, — сказал Элейн и распахнул дверь.

Патрик Квентин

Зеленоглазое чудовище

(Пер. с англ. В. Батарова)

Глава I

Эндрю Джордан даже не имел представления, что его брат снова в Нью-Йорке, но как-то, придя домой с работы чуть раньше, он застал Неда в гостиной с Маурин. Те сидели на низкой тахте, подобрав под себя ноги, пили «Роб Рой», и, казалось, чувствовали себя уютно и расслабленно.

— Привет, милый, — сказала Маурин. — Посмотри, кто у нас.

Нед широко улыбнулся. Эндрю знал своего братишку достаточно хорошо, чтобы уметь классифицировать его улыбки. Эта улыбка была «победная», улыбка человека, у которого дела идут в гору. Нед сильно загорел, а волосы стали почти белыми от солнца. Эндрю попробовал припомнить, что же было на сей раз. Карибское море? Было достаточно сложно проследить передвижения Неда, порхающего по жизни как мотылек и выступающего в роли вечного гостя праздных богатеев.

— Привет, Дрю, — сказал Нед. — Я заглянул только поздороваться, но время поджимает. Я должен бежать. Меня ждут в Пьерре.

Начиная с первого (и единственного) года в Принстоне всегда находились «люди», ожидающие Неда в Пьерре или где-то еще. Эндрю редко встречал их, но знал, что если это не девушки, то наверняка миллионеры, или знаменитости, или же по меньшей мере какая-нибудь «пара, у которой замечательная вилла чуть севернее Малаги».

Он спросил:

— Ты надолго?

— Кто знает! — Нед одним глотком допил «Роб Рой». — Я позвоню, дружище.

Он поцеловал Маурин, и это поразило Эндрю, ведь они недолюбливали друг друга. Потом, нежно похлопав Эндрю по плечу, он направился к двери.

Проводив его, Эндрю зашел в гостиную и сказал жене:

— Нед, как видно, в хорошей форме. Что нового?

— А… Нед. — Маурин не обратила внимания на его вопрос. — Милый, я поклялась Ридам прийти к половине седьмого. Мы ужасно опаздываем.

Каждый вечер своего полуторагодового супружества, как казалось Эндрю, они с Маурин проводили в хроническом беспокойстве поспеть вовремя. Он не был любителем вечеринок, но поскольку Маурин считала их неотъемлемой частью образа жизни, он притерпелся к ним. На этот раз он терпел Ридов. Когда они вернулись домой, он позабыл о Неде.

Когда, приняв душ, он вышел из ванной комнаты, Маурин была уже в постели. Он никогда не говорил и никогда бы не сказал этого, боясь ее насмешек, но она всегда напоминала ему белую розу. Сейчас ее красота была свежей и пылающей, словно утром после восьмичасового сна. Его любовь к ней, которой весь вечер мешали болтающие и занятые собой люди, ощущалась им почти как физическая боль. Он скользнул в постель и лег подле нее. Когда он повернулся к ней, Маурин быстро протянула руку и погладила его по щеке.

— Спокойной ночи, милый. Хороший был вечер, да? Но, Боже мой, уже час.

Эндрю ожидал чего-то в этом роде и молча проглотил намек. Он знал, что его любовь к жене была более страстной, впрочем, так же как и более романтической, нежели ее любовь к нему, и это знание порождало в нем чувство робости, покорности и смутное ощущение вины.

Дотянувшись рукой, он погасил свет над кроватью, и стоило ему это сделать, как к нему тотчас вернулось воспоминание о сидящих рядышком, с ногами на тахте, Маурин и Неде. Он едва ли придал этому значение в тот момент. Раньше ему хотелось, чтобы отношения между ними были более теплыми. Но теперь, когда в уме перед ним маячила эта картинка, непринужденная близость их позы вдруг показалась ему близостью влюбленных, как будто их головы, обе такие красивые, что подчеркивалось контрастом темных и светлых волос, за секунду до его появления оторвались от поцелуя.

Он тотчас подумал, что такая фантазия нелепа и является всего лишь новым и постыдным симптомом ревности, которая стала его почти постоянным спутником. А ревность, он уже знал, была болезнью столь же необъяснимой, сколь и унизительной, столь же бесстыдной в выборе своих подозрений, сколь и разрушительной.

Эндрю лежал, борясь с напряжением, пытаясь все осмыслить. Он знал, что самое плохое началось более года назад, после того как к нему в контору пришло анонимное письмо. Он никогда прежде не видел таких писем, но это было в точности таким, как их обыкновенно описывают в книгах. Составлено оно было из заглавных букв, вырезанных из газеты и приклеенных на белый лист бумаги. Там говорилось:

«Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене».

Он пробовал забыть о письме, как о выходке психопатической и бессмысленной злобы, однако семена сомнения нашли в нем весьма благодатную почву. Еще с детства он впитал, под давлением матери и Неда, идею о себе как о самом тупом в семье. Добрый старина Энди, надежный, усидчивый, привычкой которого было все доводить до конца, но для которого жизнь не припасла высоких вознаграждений. Даже когда Маурин согласилась выйти за него замуж — мать и Нед были в то время в Европе, — ему показалось это слишком замечательным, чтобы быть правдой.

Хотя он порвал письмо и ни разу ни слова не проронил о нем жене, оно застряло в нем, как заноза. С того дня всегда где-то на краю счастья, впрочем, никогда не казавшегося ему реальным, маячила тень, таящаяся, но всегда готовая обнаружиться, придравшись к тому, что телефон не отвечал, к опозданию на встречу, прячась и разрастаясь до тех пор, пока не создала вот эту самую последнюю и наиболее несуразную фантазию.

То была совершенно абсурдная выдумка, которая в конце концов уступила победу здравому смыслу. С его супружеством все было в порядке, за исключением только этого отталкивающего и самобичующего изъяна в нем самом. Это все, что касается Маурин и Неда!

Как и много раз прежде, Эндрю Джордан, которому очень хотелось быть хорошим, почувствовал отвращение к себе и огромную потребность наладить контакт с женой, как будто прикосновением к ней он смог бы избавиться от своего унизительного подозрения.

— Маурин, — прошептал он.

Он потянулся к ней. С легким вздохом (спит или притворяется спящей?) она перевернулась от него на другой бок.

В спальне было очень темно. Темнота была напоена ее духами.

Всю следующую неделю Эндрю не видел Неда. Это его не удивляло. После смерти отца, когда он принял на себя дело, а Нед унаследовал небольшой, но подобающий доход от трастового фонда, они постепенно разбрелись в разные стороны, выпав из тесного альянса, образованного в детстве и перекидывавшегося от скучной респектабельности их отца к беспорядочным перелетам в мир лихорадочной и неустанной веселости их матери. Всякий раз, когда возникала реальная кризисная ситуация, Нед, как слишком хорошо знал Эндрю, обязательно прибегал к нему. Но сейчас Неду приходилось очаровывать своих миллионеров и знаменитостей, и он не испытывал нужды в Старом Дружище Эндрю, между тем как Эндрю, главным образом благодаря Маурин, почти освободился от изматывающего синдрома любимого Неда, от негодования на него, недоумения и улаживания его делишек. В свои тридцать он был достаточно взрослым по сравнению с братом. Он мог оценивать его наконец, так же как и свою мать, без иллюзий. По крайней мере он верил, что мог.