Патрик Квентин – Зеленоглазое чудовище [Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище] (страница 2)

М-р Карлос Ривера — мисс Фелисите де Сюзе 102, БЕДФОРД-МЭНШНС, ОСТЕРЛИ-СКВЕР, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Слушай, очаровашка!

Не смей поступать со мной так. Я тебе не какой-нибудь достопочтенный или лорд, чтобы сидеть с любезным видом, когда моя женщина делает из меня дурака. Нет. У меня или все, или ничего. Я не отпрыск древнего рода. Не позволю, чтобы мне переходили дорогу, и я устал, в самом деле страшно устал ждать. Больше не жду. Ты немедля объявляешь о нашей помолвке или — конец! Понятно?

Adios, Карлос де Ривера.

Мисс Фелисите де Сюзе — мисс Карлайл Уэйн, телеграмма:

ДОРОГАЯ БОГА РАДИ ПРИЕЗЖАЙ ВСЕ ТАК ЗАПУТАННО И СЛОЖНО УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ВОИСТИНУ CRI DE COEUR[4] ТОННЫ ЛЮБВИ ДОРОГАЯ ФЕ

Мисс Карлайл Уэйн — леди Пестерн и Бэгот, телеграмма:

БЛАГОДАРЮ ЗА ТАКОЕ ОБИЛИЕ ЛЮБВИ БУДУ ОКОЛО ШЕСТИ В СУББОТУ ТРЕТЬЕГО КАРЛАЙЛ

Глава II

Главные действующие лица съезжаются

1

Ровно в одиннадцать утра Г. П. Ф. вошел в боковую дверь помещения, которое занимала «Гармония» по адресу проезд Матери семейства, дом 5, и сразу удалился к себе. Белыми буквами на двери было написано: ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ Г. П. Ф. Хозяин кабинета размотал шарф, которым тщательно укрывал от тумана нос и рот, и повесил его вместе с фетровой шляпой и плащом на вешалку позади стола. Затем надел на лоб зеленый козырек для защиты глаз от света и закрыл дверь на задвижку. Покончив с этим, он вывесил на двери картонку с единственным словом — ЗАНЯТ.

Ярко горела газовая конфорка, над оловянным блюдцем, стоявшим рядом с нею, поднимались крошечные облачка пара — для увлажнения воздуха. Туман затянул окно снаружи, как желтоватая кисея, которую повесили не с той стороны. За окном раздавались глухие шаги прохожих, спешивших куда-то по узкой улочке в это промозглое утро, слышались их приглушенные голоса и сдавленный кашель. Г. П. Ф. потер руки, с довольным видом хмыкнул, сел за стол и включил лампу под зеленым абажуром. «Хорошо», — промелькнуло у него в голове. Блики света плясали на темных стеклах его очков, он их снял и заменил обычными, для чтения.

— Раз, два. Открывай, голова, — пронзительным фальцетом пропел Г. П. Ф. и подтянул к себе проволочную корзину с нераспечатанными письмами. — Три, четыре, ворота пошире, — весело продолжил он и вскрыл верхнее письмо. На стол выпал почтовый перевод на пять шиллингов.

«Уважаемый Г. П. Ф.!

Я чувствую себя просто обязанной написать вам и поблагодарить за ваше шикарное личное письмо. Вы совершенно правы, называя себя Наставником, Философом и Другом, честно — правы. Я много думала над вашими словами, и мне страшно интересно узнать, какой вы. На вид и на слух, конечно. Мне кажется, у вас довольно глубокий голос („Ох, дьявольщина!“ — пробормотал Г. П. Ф.) и, уверена, вы высокий мужчина. Я хочу…»

Он безжалостно пропустил следующие две страницы и остановился на заключительной части:

«Я изо всех сил старалась следовать вашему совету, но мой парень ни в какую! Не могу избавиться от мысли, что было бы очень полезно поговорить с вами. Хочу сказать: на самом деле поговорить. Но, наверно, это выходит за всякие границы, поэтому посылаю еще пять бумажек на специальное личное письмо…»

Г. П. Ф. посмотрел напоследок на крупные красиво выписанные буквы и уронил страничку за страничкой во вторую проволочную корзину. Прочитал последние две строчки:

«Наверно, он сойдет с ума от ревности, если узнает, что я написала вам такое, но не написать я не могла. Признательная вам

„Тутс“».

Г. П. Ф. взял пачку текстовых заготовок, с благодушно-отсутствующим видом глянул на залепленное туманом окно и принялся за работу. Он писал очень быстро, вздыхал и сопровождал каждый вздох бормотанием.

«Конечно, я счастлив думать, — начал он, — что сумел помочь». Фразы соскальзывали с кончика его пера: «…вам все же следует набраться терпения… не сомневаюсь, вы поймете… анонимность… думайте о Г. П. Ф. как о дружеской тени… напишите снова, если будет желание… более, чем обычно, заинтересован… желаю удачи и всего наилучшего…» Закончив, он прикрепил извещение о почтовом переводе к листу со своим ответом и опустил письмо еще в одну корзину с надписью «Беседы по душам».

Следующее письмо было написано твердой рукой на хорошей почтовой бумаге. Г. П. Ф. созерцал его, склонив голову набок и насвистывая сквозь зубы.

«Мне пятьдесят лет, и недавно я решила вернуться к мужу, которому пятьдесят пять. Он эксцентричен чуть ли не до лунатизма, но, ясное дело, не может быть освидетельствован как невменяемый. Обстановка в доме невыносима, ибо он отказывается выполнять обязанности, естественные для приемного отца. Короче говоря, моя дочь замышляет вступить в брак, который со всех точек зрения, если забыть о страстной влюбленности, полная катастрофа. Если вам нужны подробности, я готова их сообщить, но прилагаемые мною вырезки из газет за последние шестнадцать лет говорят, я полагаю, сами за себя. Я не хочу, чтобы это письмо было опубликовано, и прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов. Насколько я понимаю, этого достаточно для получения от вас личного совета.

Остаюсь и т. п.

Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот».

Г. П. Ф. деликатно отложил письмо и вынул из конверта пачку газетных вырезок. «Против пэра возбуждено дело о похищении приемной дочери», — читал он. — «Пэр увлекся нудизмом», «Сцена в мейфэйрском суде», «И снова лорд Пестерн», «Леди Пестерн и Бэгот требует развода», «Пэр выступает за свободную любовь», «Упрек судьи», «Лорд Пестерн становится йогом», «Пэр буги-вуги», «Бесконечное разнообразие».

Г. П. Ф. пробежал глазами текст под заголовками, нетерпеливо хмыкнул и начал строчить ответ. Он еще не завершил работу, когда, мельком глянув в окно, увидел, как из тумана, словно на полупроявленном негативе, выдвинулось плечо. Потом показалось лицо, а к стеклу прижалась пятерня, которая тут же, сложившись в кулак, дважды постучала. Г. П. Ф. отпер дверь и вернулся к столу. Мгновение спустя в коридоре послышался кашель посетителя. «Entrez»[5] — с претензией на модный стиль крикнул Г. П. Ф., и посетитель вошел в комнату.

— Извини за беспокойство, — сказал он. — Я решил, что в такое утро ты наверняка будешь на месте. Дело в ежемесячных пожертвованиях в фонд помощи. Нужен твой автограф на чеке.

Г. П. Ф., не вставая со стула, дотянулся до письма леди Пестерн. Посетитель взял его, присвистнул, внимательно прочел и расхохотался.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Честное слово, ну и ну.

— А вот вырезки из газет. — Г. П. Ф. протянул их гостю.

— Она дошла-таки до точки кипения! Этим должно было кончиться!

— Проклятье, но я не понимаю твоих слов.

— Извини. Конечно, в этом нет смысла, но… Как ты ответил ей?

— Язвительно.

— Можно взглянуть?

— Ради бога. Давай чек.

Посетитель склонился над столом, одновременно читая ответ и нащупывая во внутреннем кармане бумажник. Не отрываясь от чтения, вынул чек и положил его на стол. Быстро поднял глаза, словно намереваясь что-то сказать, но Г. П. Ф. занимался чеком, поэтому он заговорил только дочитав письмо до конца.

— Лихо, — сказал он.

— Вот тебе чек, — отозвался Г. П. Ф.

— Благодарю. — Гость посмотрел на подпись, выписанную небольшими, с утолщениями, каллиграфически аккуратными буквами: «Г. П. Френд».

— Тебе не бывает тоскливо от всего этого? — неожиданно спросил посетитель, показывая рукой на корзину с письмами.

— Здесь много интересного. Много неожиданного.

— В один прекрасный день ты наживешь себе крупные неприятности. Взять хотя бы это письмо…

— Пустяки, — решительно возразил Г. П. Ф.

2

— Слушайте! — сказал Бризи Беллер, оглядывая свой оркестр. — Слушайте, мальчики, я знаю, он кошмарен, но совершенствуется. И еще — пусть даже он кошмарен. Но я уже говорил: его зовут Джордж Сеттинджер, маркиз Пестерн и Бэгот, и для рекламы он наш козырь номер один. Газетчики, не говоря уже о снобах, клюнут на такую приманку, посему одним своим именем он заработал себе выпивку за наш счет.

— Что дальше? — мрачно спросил барабанщик.

— Что дальше! Задай этот вопрос себе. Послушай, Сид, я связал тебя с оркестром решительно и навсегда. Я заплачу тебе полную ставку, как будто ты ее отработал.

— Не в том дело, — ответил барабанщик. — Я в дурацком положении: мое имя сползло в середину афиши праздничного концерта. Скажу прямо: не нравятся мне твои фокусы.

— Да послушай ты меня, Сид. Послушай, парень.

В афише ты остался, так? Я устрою для тебя сольный выход. Вытащу на сцену, поставлю рядом с собой и объявлю лично твой номер, понимаешь? Такого я никому не предлагал, парень. Это что — плохо? При таком повороте стоит ли переживать из-за того, что старый трутень в субботний вечер полчаса будет рвать себя на части в твоем углу?

— Напоминаю вам, — вмешался Карлос Ривера, — что вы говорите о джентльмене, который будет моим  тестем.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Полегче, Карлос, полегче, парень! Все чудесно, — пробормотал Беллер, и лицо его озарила знаменитая улыбка. — Все получается по высшему разряду. Все на мази, Карлос. И разве я не сказал, что он растет? Очень скоро он будет совсем неплох. Не лучше Сида, конечно, но, смех смехом, пикантен!

— Как скажешь, — буркнул пианист. — А что там насчет его собственного сочинения?

Беллер широко развел руки.

— Да, парочку слов об этом. У лорда Пестерна появилась идейка. Маленькая идейка по поводу вещицы, которую он сочинил.