Патрик Гагни – Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету (страница 4)

Моя сестра Харлоу была младше меня на четыре года; тогда ей исполнилось года три. Мы жили на верхнем этаже дома, с няней, приятной женщиной из Сальвадора по имени Ли. Комната няни Ли располагалась по соседству с нашей. Когда Гудманы приходили в гости, няня обычно укладывала Харлоу в ее комнате. И не было ни раза, чтобы Сидни не попыталась как-нибудь им напакостить.

– Давайте проберемся в комнату Ли и выльем ей воду на кровать! – прошептала она тем вечером. Мы втроем сидели у меня.

Естественно, она меня выбесила.

– Это тупо, – ответила я. – Она поймет, что это мы, и дальше что? Какой смысл? Расскажет родителям – и вас просто заберут домой.

Моя косичка была заколота бантиком, который я украла у Клэнси. Я потянула за застежку и подумала: «А может, правда вылить воду на кровать? Не такая уж плохая идея».

Сид приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

– Уже поздно, она ушла к себе. Наверно, уложила Харлоу. – Она резко обернулась. – А давайте ее разбудим! – Тина оторвалась от журнала и одобрительно хрюкнула. Я растерянно уставилась на Сид.

– Зачем? – спросила я.

– Затем, что тогда Ли придется снова ее укладывать! А потом мы еще раз ее разбудим и еще… Вот умора!

Мне это не казалось смешным. Во-первых, я ни за что не позволила бы им издеваться над своей сестрой. Я не знала, сколько ступенек между пятым и четвертым этажами, но была готова «случайно» столкнуть их с лестницы, если понадобится. Что до няни Ли, мне не хотелось, чтобы она выходила из комнаты. Я знала, что как только сестра засыпает, няня звонит домой и часами разговаривает со своими родственниками. А я в это время могу спокойно слушать «Блонди».

Тогда я помешалась на Дебби Харри. Меня завораживало все связанное с группой «Блонди», особенно их альбом «Параллельные линии». На обложке Дебби Харри стоит в белом платье, уперев руки в бедра, и сердито смотрит в камеру. Мне очень нравилась эта фотография, и я хотела быть похожей на Дебби. В маминых фотоальбомах того периода видно, что я пытаюсь копировать эту позу и выражение лица.

На обложке Дебби не улыбалась, и я решила, что тоже не буду улыбаться – ни при каком раскладе. К сожалению, за этим последовал катастрофический инцидент со школьным фотографом, в ходе которого я пнула и уронила штатив, и мама решила, что Дебби Харри плохо на меня влияет, и выкинула все мои пластинки «Блонди». Я достала их из помойки и слушала по ночам; пока няня Ли не смекнула, что происходит.

Я решила сменить тактику.

– А давайте прокрадемся на задний двор и будем шпионить за родителями в окно, – предложила я.

Сид, кажется, была недовольна. Я не думала никого пытать, мой план был относительно безобидным. Вместе с тем подслушивать родительские разговоры было интересно, и она не удержалась. Тина тоже загорелась.

Мы всё обсудили, и Сид согласилась. Мы тихонько вышли из моей комнаты и прокрались по коридору мимо спальни няни Ли. Спустились в прачечную. Я открыла боковую дверь во двор. Меня окутал прохладный и ароматный калифорнийский воздух.

– Так, – скомандовала я, – вы идите туда. Встретимся на веранде за домом.

Сестры занервничали. Мало того, что на улице была кромешная темнота, но и двора как такового не было: наш дом стоял на деревянных сваях над обрывом в несколько сотен футов. Один неверный шаг – и покатишься вниз.

– Вы же не боитесь? – я притворилась встревоженной.

Тина ответила первой:

– Принеси мне колу, – и двинулась вдоль дома, а Сид нехотя последовала за ней.

Стоило им скрыться из виду, как я зашла в дом и заперла дверь изнутри. Затем тихо прокралась в свою комнату, погасила свет, забралась в кровать и включила проигрыватель. Я была спокойна и очень довольна собой. Я знала, что мне должно быть стыдно за то, что сделала, но ничего такого я не чувствовала. Теперь я могла сколько угодно слушать «Блонди».

Прошел почти час, прежде чем мамина тень скользнула по стене на лестнице. Я бросила наушники на пол и успела уменьшить громкость до того, как она появилась.

– Патрик, – проговорила она, – ты закрыла Сид и Тину на улице?

– Да, – честно ответила я.

Мама, кажется, не нашлась что сказать.

– Что ж, Гудманы очень расстроены, – проговорила она и села рядом на кровать. – Девочки заблудились в темноте и не знали, как попасть в дом. Они могли упасть, детка. – Она замолчала и добавила: – Думаю, они больше не придут.

– Здорово! – восторженно воскликнула я. – Тина моется в моей ванне, выключив свет, – ненормальная какая-то, – а Сид таскает еду наверх и все там проливает. Они обе меня бесят.

Мама покачала головой и вздохнула:

– Что ж, спасибо, что сказала правду. – Она поцеловала меня в макушку. – Но я тебя накажу. Никаких прогулок и телевизора неделю.

Я кивнула, тихо смирившись со своей судьбой. Мне казалось, что я легко отделалась.

Мама встала и направилась к лестнице, а я окликнула ее:

– Мам? – Она обернулась и снова подошла ко мне. Я глубоко вздохнула. – Когда ты выкинула мои пластинки, я достала их из помойки и слушаю каждый вечер, хотя знаю, что нельзя.

Мама замерла на пороге; в свете ламп из коридора вырисовывался ее изящный силуэт.

– Они у тебя здесь, в комнате?

Я кивнула. Мама подошла к проигрывателю, где по-прежнему тихо крутилась пластинка «Параллельные линии». Перевела взгляд на меня и покачала головой. А потом взяла пластинки, сунула их под мышку и еще раз меня поцеловала. Убрала волосы с моего лица и лба.

– Спасибо, что призналась, моя честная девочка, – проговорила она. – Спокойной ночи.

Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице, а я перекатилась на бок и устроилась на подушках. Потерла стопы друг о друга под одеялом, как сверчок. Я была довольна и чувствовала себя в безопасности. Пустой диск проигрывателя крутился, повторяющийся звук успокаивал. Я взглянула на диск и на миг засомневалась, не зря ли выдала свой секрет и лишилась пластинок. Но потом улыбнулась и уснула.

Глава 2. Коржи

Больше всего на свете папа любил шоколадный торт из бисквитных коржей с кремовой прослойкой. Он рос в Миссисипи, и каждую неделю домработница моих бабушки с дедушкой Лела Мэй пекла торт сама. Когда мы приезжали к ним на Рождество, меня завораживали аромат этого торта и сама Лела Мэй в белой форме и фартуке; она высилась на пороге кухни, как гора, охраняя вход в свои владения.

Моя мать тоже с юга. Она родилась и выросла в Виргинии, понимала важность ритуалов и придавала большое значение ведению хозяйства в южном стиле. Узнав про торт, она сразу переняла эту традицию.

Помню, я сидела за обеденным столом в Сан-Франциско и смотрела, как она обвязывает корж ниткой и разрезает его на два коржа одинаковой толщины, потянув нитку за концы. «Так получается идеально ровно», – говорила она.

Мне нравилось находиться рядом с ней в столовой. Я ложилась под стол и читала, а она разрезала коржи и прослаивала их кремом. Потом я стала использовать это время для разговоров по душам. Рассказывала, что происходит у меня в школе, и признавалась в поступках, которые мне самой казались сомнительными. Мама объясняла, в каких случаях я действительно вела себя плохо и реагировала неадекватно и как все исправить. Поскольку на мои собственные суждения полагаться было нельзя, мы с мамой пришли к выводу, что лучше все обсуждать с ней.

– Ты поблагодарила Пателей за сахар? – спросила она. Утром она послала меня к соседям с мерным стаканчиком.

– Нет. Их не было дома, – ответила я.

Мама застыла с ниткой в руке:

– А сахар откуда?

– Из сахарницы.

Я поняла, что Пателей нет дома, как только ступила на их подъездную дорожку. Они почему-то не пользовались гаражом, и, если были дома, ярко-зеленый универсал всегда стоял там. Сегодня утром его не было.

Я ничуть не сомневалась, что раздвижная стеклянная дверь будет открыта, приблизилась к дому и потянула. Дверь открылась легко, как я и предполагала. Я зашла в дом, отсыпала сахар из сахарницы, стоявшей на кухонном столе, и немного поиграла с Мозесом, соседской собачкой.

– Я знаю, ты говорила, что нельзя, но, может, заведем собаку? – продолжила я. – Если ей будет скучно, они с Мозесом смогут поиграть.

Мама в ужасе вытаращилась на меня.

– Если Пателей не было дома, когда ты пришла, – медленно проговорила она, – как ты попала в дом?

Я объяснила. Когда закончила, мама закрыла лицо руками.

– Нет, детка, – сказала она, наконец посмотрев на меня. – Нет. Нельзя просто заходить в чей-то дом, когда там никого нет.

Я растерялась:

– Но почему? Какая им разница? Мы же часто к ним приходим. Я же ничего не взяла, что такого?

– Взяла, – мама явно была расстроена, – ты взяла сахар.

Я растерялась вконец:

– Но ты же сама меня за сахаром послала!

Мама резко выдохнула:

– Я послала тебя просто попросить сахар, а не зайти в дом и взять что-то без разрешения хозяев! Больше так, пожалуйста, не делай. Это очень плохо. Поняла?

– Да, – солгала я. Но я не поняла. Я-то думала, просить сахар у соседей – чистая формальность. Им же все равно! Я сэкономила им время. Не пришлось открывать мне дверь, вести светскую беседу. Это же никому не нравится. Мне – так точно не нравится. Но я знала, что не смогу объяснить это маме. Она требовала от людей честности. «Если сомневаешься, говори правду, – любила повторять она. – Правда поможет людям тебя понять». Вот только я не всегда с ней соглашалась.