Паша Ивашкин – Индус (страница 1)

Паша Ивашкин

Индус

Тогда я впервые увидел океан. Это был конец декабря, мы вылетали из Внуково, а Москва была завалена снегом и задушена пробками. Чтобы не таскать с собой тяжёлые зимние вещи, мы надели тонкие пуховики и осенние кроссовки на тёплый носок. Перебежками меняли маршрутку на метро, метро на экспресс до аэропорта, и не почувствовали сильного холода (только Оля намочила левый кроссовок, зачерпнув холодной воды из лужи грязного снега), а пройдя паспортный контроль и досмотр, ворвались в дьюти фри и первым делом купили Джим Бим и колы. Мы всякий раз приезжаем к самолёту сильно заранее – раньше мы просто боялись опоздать, а в дальнейшем полюбили сидеть в аэропортах по нескольку часов перед отлётом, выпивать, болтать и рассматривать людей. Летающая публика отличается от простых смертных которые, например, едут с тобой в одном вагоне метро, или стоят в очереди на кассу. Тут, в аэропорту, народец крупнее, богаче и движутся они от магазина к магазину, словно их не самолёт в скором времени унесёт, а они сами умеют летать и очень горды этим. В основном такой вид у русских людей. У меня, думаю, тоже такой вид. Русские, как мне кажется, долгое время были всего лишены и унижены, и только недавно смогли сравнить себя с европейцами, или американцами и скачок до уровня западного мира пришлось преодолеть очень быстро, вот он и отразился на лицах и поведении людей из России. В Европе, конечно, не так – там люди привыкли к комфортной жизни и пользование самолётом для них дело обыденное и не дорогое.

Конечно, среди этих возвышенных русских иногда попадаются малобюджетные рейсы в Таджикистан, например, или ещё куда-то туда, и тогда по залу начинают расхаживать обнявшись шершавые мужики с открытыми ртами и шапками с надписью Россия, висящими только лишь на макушке. А этим, простым работягам, хоть бы хрен. Плевали они на гламур и всё прочее. Они настолько просты, что свободно могут пялиться на жопу твоей жены и даже не замечать что ты гневно и с угрозой смотришь в их сторону. Они слушают на телефоне песни своего народа и эти песни, конечно же, страшно бесят всех окружающих, как и сам факт их прослушивания громко и на телефоне, но никто не скажет им. А таджики, в свою очередь, не сомневаются, что они на гребне жизненной волны и, в принципе, у них нет никаких сомнений и стыда по какому-либо поводу. Как видно, я тоже скептически настроен в их адрес, скрывать нечего. Но они также являются частью аэропортового колорита, который мы с Олей любим наблюдать, выпивая виски из бутылки, обёрнутой пакетом, запивая колой и зажевывая не самым вкусным холодным сэндвичем. За огромным панорамным окном уже чернеет зимний вечер и сквозь снег видно, как садятся и взлетают самолёты, а после посадки медленно и тяжело катяся к пассажирскому рукаву, торчащему из стены второго этажа, как хобот муравьеда, готовый высосать из утробы самолёта человечков. Мы нашли свободные строенные кресла и в этой части аэропорта было спокойно, только малолетка таращился в окно, а папаша его пас, придерживая за капюшон кофты. Когда я чувствую первый приход от бурбона, у меня теплееют ноги и звуки притупляются. Наш отдых начался, как мне кажется. Теперь точно можно расслабиться и ближайшую неделю не думать ни о чем. Выпив ещё по разу мне захотелось разговаривать о детстве.

–Болит? – спрашивает Оля, когда я поморщился и слегка качнул туловищем из стороны в сторону.

– Нормально, – говорю. Хотя спина мучает уже несколько дней. Но теперь я к этой боли отношусь по другому, так как примерно месяц назад случайно прочитал статью очередного жулика про психосоматику и пришёл к выводу, что скорей всего спина болит не от того, что я, как папа Карло, батрачу на работе, а от нервов и всяких там переживаний. Значит, как утверждает этот писака, я на подсознательном уровне взвалил на себя какую-то ответственность и тащу её, бесполезную, как верблюжий горб. Несколько ночей я ворочался и пытался понять, что это за ответственность такая, которую я тащу? Работа моя что ли? Поганые отношения с мамой? Или жена Оля? Не понял пока, хотя, это может и что-то другое, до чего пока сам не могу докапаться.

Оля переобулась, сняла утеплённые кроссовки, которые она намочила, сняла носки и засунула всё в один пакет из дьютика. Надела летние кроссовки на босу ногу и посмотрела на меня серьёзно.

– Гера, давай договоримся, – начала она, пытаясь поймать мой взгляд. Блин, как я ненавижу такое начало, она постоянно так делает.

– Давай не надо, пожалуйста! – говорю, как бы предрекая интонацией, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. – Давай, может, без всяких твоих любимых договоров просто поедем и нормально отдохнём?

– Нет, – всё равно продолжает. – Давай сейчас пообещаем, что не будем придираться друг к другу. Я не буду тебе запрещать пить, курить, что хочешь, а ты не будешь до меня докапываться, что я не так сделала, не то сказала?

****ь, что за хрень? Какого хрена кто-то кому-то что-то имеет право запретить? Почему она думает, что я её собственность? На самом деле меня начала утомлять эта бесполезная игра в мужа и жену и прочие семейные моменты. Очевидно, что Оля под копирку снимает отношения своей матери и отца и переносит их на нас, потому, что думать собственной головой ей, кажется, не свойственно. Я пытался много раз создать свой сценарий отношений, не зависящий ни от родителей и вообще ни от кого, а основанный на мне и Оле, на наших индивидуальностях и прочем. И ещё дело в том, что Олины родители развелись и их брак с первых лет оказался помойной ямой, в которой сгнили все чувства – папашка трахал всё, что движется, а мать взвалила на себя ответственность за него и за Олю с братом, и тащила эту телегу больше двадцати лет, пока её муженёк совсем не охренел и стал водить ****ей домой – тогда уже моя будущая тёща не выдержала и развелась с ним. Но, общаясь с тёщей и поддерживая её, я всегда отмечал с каким наслаждением она рассказывает о своих проблемах и обо всех ужасах, которые совершил с ней её муж. Мне даже казалось, что она, как мазохист, кайфует от причинённой ей боли. А сейчас я вижу, что и Оля моя скопировала это ПО и тоже хочет страдать и обмусоливать какую-нибудь трагедию. А я, такой никчёмный, не способен подарить моей возлюбленной жене так много страданий, чтоб она наконец почувствовала себя настоящей женщиной, с драматичной судьбой. Единственное, что я могу, это придираться к глупым мелочам, или пёрднуть в кровати перед сном и тем самым вызвать всплеск негодования у моей феи. Но я чувствую, что Оле этого мало, она хочет страдать, ей нужно, чтоб я изменял ей с её же подругами; ей нужно, чтоб я пришёл ночью пьяный, со следами губной помады на рубашке и, вдобавок, немного поколотил её. А утром она в слезах будет замазывать тональником вспухшую губу и возбуждаться от сладкой жалости к себе и ненависти ко мне – думаю, такой сценарий подошел бы моей жене. А если б при этом всём у нас ещё были дети, штуки две – вообще бомба. Тогда Оля играла бы роль спасителя, как её и моя матери, и жизнь была бы насыщенной и счастливой. Но Оля, к удивлению, категорически не хочет детей и пьёт противозачаточные, говорит, что нам ещё рано и всякое такое, хотя наши родители вопят со всех сторон, что уже почти поздно. А мне пофиг на детей, я делаю так, как хочет Оля, мне так даже легче. И вообще, я не скандалист, не изменяю и не бью Олю, хотя иногда хочется. Возможно, я не прав, считая, что все женщины хотят страдать, но это моё собственное открытие.

Мы с Олей уже одиннадцать лет вместе. Оля нормальная, я к ней привык, а раньше каждый день говорил "я тебя люблю". Сейчас не говорю – нет смысла. Только иногда говорю, когда Оля просит: – Ты мне уже сто лет не говорил, что любишь!

– Пожалуйста, – говорю, – я тебя люблю. – Мне это проще простого сказать.

– Спасибо, малыш, я тоже тебя очень люблю, – сладко говорит Оля.

Ну, круто, сказал несколько слов и, вроде как, можно жить некоторое время с чувством выполненного долга.

Я тоже переобулся, теперь мы были похожи на спортсменов: кроссовки, мягкие спортивные штаны и толстовки с капюшонами, у меня зелёная, у Оли серая, в цвет штанов. Мы уже ушептали больше половины бутылки, а до посадки ещё оставалось полтора часа. Я, махнув рукой, согласился с тем, будто мы договорились о взаимопонимании на отдыхе и о том, что я не буду придираться по мелочам и контролировать каждый Олин шаг, а она не будет контролировать меня и постарается расслабиться. Казалось бы, всё проще некуда.

– Посмотри, я красная? – у Оли пошла аллергия по

лицу.

– Немного, – говорю. – Эт нормально. Я, кажись, тоже краснею. Может, вискарь палёный?

– Пройдусь, посмотрю магазины, – поставила свой рюкзак на сиденье, чтоб никто не сел, взяла наш общий кошелёк. – Тебе купить что-нибудь?

– Кожаный плащ, пожалуйста. – Я достал наушники. В подпитом состоянии да ещё на фоне взлетающих в темноте самолётов самое время послушать музыку.

Два одинаковых мента проплыли мимо меня – мы с Тамарой ходим парой. Их тёплые шапки нахлобучены на макушки, также как у таджиков, да и выражения лиц чем-то схожи – рты приоткрыты, мутный и бесстыжий взгляд. Я машинально локтем задвинул бутылку бурбона глубже между кресел. С ментами лучше не связываться и не смотреть им в глаза, ведь они как гопники из девяностых, только и ищут до чего бы докапаться. Но я, конечно, добропорядочный гражданин, ничего не нарушаю и не буяню, зато в мыслях я настоящий преступник, злой и кровожадный.