Паркер Хантингтон – Реньери Андретти (страница 12)

Настоящее

Он заехал за мной в парк, где мы впервые поцеловались. Возможно, это была не самая лучшая идея, но папа заглянул ко мне в квартиру, и, хотя мы жили по соседству, я не могла его выгнать. И между тем, как папа застанет меня с Ренье, и встречей в парке я выбрала последнее.

Ренье стоял перед спортивным залом и смотрел на то место, где я подарила ему свой первый поцелуй много лет назад. Я подошла к нему сзади так тихо, как только могла, но мой старый чемодан-переноска, волочащийся за мной, нарушил мирную ночь.

И все равно он смотрел на это место, даже когда я стояла рядом с ним. Тот поцелуй преследовал меня последние десять лет, и мне не нужно было стоять перед спортивным залом рядом с объектом моих желаний, чтобы вспомнить его в высоком разрешении.

Поэтому я перевела взгляд на Ренье. Фонарный столб освещал его лицо, а поверх сшитого на заказ костюма он надел длинное черное дизайнерское пальто, несмотря на влажную и теплую апрельскую ночь, как будто даже флоридская жара не могла его коснуться. Тени подчеркивали его высокие скулы, и хотя я не забыла, как он был потрясающе красив, он все равно лишил меня дыхания.

Я была готова к гневу и противостоянию, но по мере того как я изучала его лицо и эмоции в его глазах, борьба во мне утихала.

— Что случилось?

Тем не менее, он не сводил своих криптонитово-зеленых глаз с этого места.

— Мои источники нашли Николайо сегодня утром. Он где-то в Нью-Йорке.

Я слышала о том, как Николайо убил их дядю и скрылся. Кристиано Андретти прочесал весь город в поисках своего сына. Шесть месяцев после этого я повсюду видела солдат Андретти. Спустя семь лет я догадалась, что Николайо все еще на свободе.

— Что ты собираешься делать?

— Я объявил его в розыск. Пять миллионов долларов.

Я сглотнула.

— Но он же твой брат.

— Кровь ничего не значит. Семья ничего не значит. Это не меняет того факта, что люди разочаровывают тебя. — Он повернулся ко мне лицом. — Ты, как никто другой, должна это знать.

Я втянула воздух.

— Это было неуместно. Не говори о моей маме.

— Я не говорил о твоей маме.

Оставался мой отец. Что не имело никакого смысла. Если не считать хандры по поводу мамы, папа никогда не разочаровывал меня.

— Мы можем идти? — У меня не было времени на его загадки. Я хотела поскорее покончить с этим.

Он кивнул и направился к "Рендж Роверу". Когда я отстала, и колеса моего некачественного багажа застучали по каждой трещине на асфальте, он закатил глаза, подхватил мою сумку и ускорил шаг. Я была высокой, но он был еще выше, и я бежала трусцой, чтобы догнать его длинные шаги.

Он открыл для меня пассажирскую дверь, подождал, пока я устроюсь на сиденье, и закрыл ее. Бросив мой чемодан в багажник, он плавно скользнул на водительское сиденье и завел двигатель.

— По поводу того, что я сказал раньше… — Он сделал паузу и не спеша продолжил. — Ты можешь забыть все, что я сказал?

Я прикусила губу.

— Я бы не выдала ни одного из твоих секретов. — Годами я знала обо всех гнусных делишках его семьи и никому не рассказывала. Даже Броуди или папе.

— Я знаю.

Он встретил мои глаза, и мы обменялись взглядом.

Понимание. Признательность. Уважение.

Они заполнили машину, и каждая секунда истории была больнее предыдущей. Мне нужно было, чтобы эти выходные — этот год — прошли побыстрее, потому что становилось ясно, насколько неумолимы чувства, которые мы когда-то разделяли.

6

Самая страшная обида, которая может быть у каждого,

— это та, которую вы считаете оправданным держать.

Луис Госсетт-младший.

РЕНЬЕРИ АНДРЕТТИ

Я отправил сообщение Исе, моей горничной, чтобы она взяла Спагетти на прогулку. Спагетти была моей голубоглазой, бело-рыжей помесью хаски и лабрадора. Я купил ее еще щенком семь лет назад, и меньше всего мне хотелось, чтобы Галло увидела ее. Или чтобы она узнала, что у большого и плохого босса мафии есть собака по имени Спагетти.

— Что мы здесь делаем? — Голос Галло задрожал, когда я выехал за ворота моего семейного поместья.

Если не считать моего обычного повседневного персонала, здесь жил только я. Дядя Лука, мама и папа были мертвы, а Николайо был мертв для меня. Очень скоро он действительно умрет. И как только я закончу свою volontà del re, а я не спешил этого делать, у Луиджи не будет причин заходить ко мне.

Я взглянул на нее.

— Мы заедем ко мне. Мне нужно переодеться и забрать багаж.

— О. — Она вышла из машины по шатким ступенькам, когда я припарковался, и по ее лицу разлилось беспокойство, когда она впервые за более чем десять лет осмотрела особняк. — Он выглядит так же, как я его запомнила.

— Я ничего не изменил. — Я кивнул головой Маттео, моему дворецкому, когда он открыл перед нами дверь.

— Здесь так… пусто. — Глаза Галло расширились, и она повернула голову ко мне. — Прости. Я не хотела так говорить. Мне жаль твоего отца. — Она даже сделала печаль милой.

— Ты слышала об этом?

Она шла впереди меня, направляясь в мое крыло особняка, как будто прошло только вчера с тех пор, как она в последний раз была здесь, но при моих словах она обернулась. — Броуди рассказал мне, а его друзья из старшей школы рассказали ему.

Точно. Броуди. Этот ублюдок.

Я проглотил свое раздражение на этого засранца, который пытался украсть мою девушку с тех пор, как впервые положил глаз на то, что принадлежало мне.

— Это случилось три года назад. В декабре будет четыре. — Я открыл дверь в свою комнату и позволил ей войти первой.

Она взяла подушку — свою подушку, с которой мы ночевали в детском саду и начальной школе, — и легла на самый край моей кровати. Мне кажется, она даже не осознавала, что делает и какую подушку использует.

— Прости меня, Ренье. Я знаю, как вы были близки. Я не могла представить, что буду чувствовать, если мой отец умрет.

По правде говоря, я немного злился, что ее не было рядом со мной, когда это случилось. Она должна была быть. Если бы столько людей не вмешивались в нашу дружбу, я не сомневался, что мы с Кариной Галло были бы сейчас вместе. Возможно, даже женаты.

Но это не было нашей реальностью. И как бы я ни пытался отгородиться от нее, я не мог не любить ее. Именно поэтому я оттолкнул ее все эти годы назад. Именно поэтому я оказал ей услугу, чтобы она получила стипендию в Дьюке. И именно поэтому мой пульс бился в горле, когда она была рядом.

Я взял из гардероба чемодан Louis Vuitton и вернулся в центральную часть комнаты. Честно говоря, я мог бы попросить кого-нибудь из домашнего персонала взять его для меня, но я не мог противиться тому, чтобы видеть Галло в своем доме после столь долгого отсутствия. И она выглядела здесь как дома. По-настоящему.

Ее глаза встретились с моими, когда я вышел из гардеробной. Ее щеки раскраснелись, и она открыла ящик моей тумбочки, как маленькая лазутчица, которой она всегда была.

— Что это?

Я проглотил свой стон. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять, о чем она говорит.

— Не лезь не в свое дело, Галло.

Она достала из ящика красное платье.

— Ты хранишь его? Но я выбросила его той ночью в парке.

И как жалкий, влюбленный самец, которым я был и остаюсь, я вытащил его из мусорного ведра, как только увидел. И хранил его возле своей кровати более десяти лет, после того как Иса вымыла его с мылом, которым всегда пользовалась Галло.

Она поднесла его к носу и понюхала, ее лицо ошарашено.

— Это пахнет как…

Ты.

Это пахнет тобой, Галло.

Розами, магнолиями, кедровым деревом, яблоками, влажными летними вечерами в парке, где я украл твой первый поцелуй, воскресеньями со спагетти в доме Галло, когда мы готовили спагетти на кухне твоего отца, как будто мы были мужем и женой, а ты — поваром, которым всегда хотела быть, и красивыми голубыми глазами цвета гортензии, по которым я так скучал, что купил собаку с глазами того же оттенка и назвал ее Спагетти, мать твою.

Я выхватил платье из ее рук, положил его в ящик и повернулся, чтобы уйти.