Паркер Хантингтон – Мой темный принц (страница 103)
Оливер метал взглядом стрелы в мою мать, пронзая ее насквозь и пригвождая к месту.
– Все, конец.
Филомена безуспешно пыталась закрыть разинутый рот.
– Я не только об этом разговоре. А вообще. Ты говорила с моей женой в последний раз. Я уничтожу все, что осталось от твоей жизни. Бедность станет меньшей из твоих проблем.
– Ты даже не знаешь, что я сказала, – возразила она.
– И мне плевать. Ты подписала себе смертный приговор, как только довела мою любимую женщину до слез. Надеюсь, ты любишь оранжевый, Филомена, потому что только этот цвет и будешь носить до конца своей жалкой жизни.
Филомена посмотрела на меня огромными, как блюдца, глазами.
– О. – Оливер закинул рюкзак, набитый деньгами, себе на плечо. – И ты это не заслужила.
Это вынудило ее действовать.
– Эй! Ты не можешь их забрать.
– Могу и забираю. Нет договора – нет денег. Можешь натравить на меня адвокатов, детка. Посмотрим, кто выиграет.
Олли взял мою руку с необычайной нежностью, словно драгоценность, и сунул в карман своего свитера, будто хотел закутать меня в нем и защитить от всего мира.
– Не волнуйся, Филомена, я обязательно пришлю тебе видео, на котором сжигаю эти деньги в костре, лишь бы посыпать соль тебе на рану. Желаю паршивой жизни.
Она помчалась за нами к выходу, хватая рюкзак за непрочные лямки.
– Это незаконно.
– Как и мошенничество, воровство и финансовые пирамиды. Уверен, власти с удовольствием ознакомятся с доказательствами, которые я собрал. – Олли вырвал рюкзак из ее хрупких пальцев, как раз когда официантка побежала за нами со счетом. – Советую воспользоваться пенсионной скидкой, Филомена. Она тебе пригодится.
Глава 89
Этот глупый план промелькнул в мыслях, как спасательный круг. Разумеется, служба безопасности аэропорта не станет проверять слишком тщательно, если прикинусь беременной. Увы, было бы жестоко бросить Оливера и в довершение похитить его собак.
А я точно положу конец нашим отношениям. Ничего не изменилось. Через две недели начнется работа на съемочной площадке, а состояние Себастиана требовало, чтобы Оливер остался. Наши жизни не сочетались. Как и всегда. Оказывается, любовь – требовательная дрянь. Она никого не ждет, но имеет наглость стоить ожиданий.
– Мы не можем быть вместе, – заявила я за завтраком из яиц и веганских сосисок.
Оливер бросил «Файнэншл Таймс» на тарелку и сердито посмотрел на меня, будто я испортила идеальный завтрак. Впрочем, он все равно не воспринял меня всерьез. Я видела вызов в его глазах. И вообще, последние двадцать четыре часа он не отходил от меня ни на шаг, высматривая любые признаки надвигающегося нервного срыва из-за новостей о смерти Купера. Наверное, он счел мои слова переломным моментом.
– Нет, можем. – Он сложил газету, вытер пятно от голландского соуса с первой страницы салфеткой, которую взял с колен, и продолжил завтракать как ни в чем не бывало. – Но давай, расскажи, что, по-твоему, нам мешает.
Я намазала масло на кусочек тоста из хлеба на закваске, представляя, что бы он сказал, не испорть я завтрак своим заявлением. Наверное, что-то вроде: «Я люблю тебя, правда, но не понимаю, зачем ты поджарила в тостере хлеб, который и так черствый. Не дорожишь зубами?»
– Олли. – Я вздохнула, вонзившись в хлеб, который и правда оказалось больно откусывать. – Эта затея с фиктивной помолвкой была забавной, но теперь в нее вовлечены другие люди, которые ожидают, что она правда состоится.
Он вскинул брови.
– Ты про нас с тобой?
– Про твоих родителей, например.
– Точно. – Оливер провел языком по верхним зубам, усаживаясь поудобнее. – И почему этот брак не может состояться?
Я отложила тост, глядя, как масло растекается по тарелке.
– Потому что у меня есть жизнь, друзья и карьера, и, так уж вышло, все это в Южной Калифорнии. А ты должен остаться здесь.
– Добро пожаловать в роскошную жизнь, детка. – Он раскрыл объятия. – У тебя даже есть личный самолет.
– Я не хочу летать частным самолетом по этическим соображениям, помнишь?
– Помню. Прекрасно помню. – Он отодвинул тарелку и издал преувеличенный вздох. – И почему я не мог влюбиться в кого-то вроде сестер Таунсенд, которые собственноручно сожгли бы целый тропический лес, если бы это помогло им пробраться на распродажу дизайнерских вещей?
– Они бы восстановили леса, – попыталась возразить я, поразившись тому, как сильно полюбила сестер.
Оливер бросил на меня взгляд, так и говоривший: «Давай серьезно».
– Можешь летать коммерческими рейсами.
Я покачала головой.
– Съемки порой длятся по несколько недель, график очень плотный. Иногда по двадцать часов в сутки.
– Тут напрашивается судебное разбирательство. Я помогу подать иск. Мы уедем в закат вместе с компенсацией, и ты сможешь открыть на эти деньги собственную продюсерскую компанию. Здесь. В Потомаке. Рядом со мной.
– Я не стану подавать в суд на своих работодателей, Оливер. И не буду делать то, за что меня могут навсегда внести в черный список Голливуда. – Я поставила локти на стол. – Это моя мечта.
Крошечная предательская слезинка сорвалась и стекла по щеке. Я смахнула ее, пока он не заметил. Я не покажу ни намека на слабость. Ни малейшей слабины, за которую он сможет ухватиться и убедить меня остаться. На этот раз я должна выбрать себя.
Олли стоял на своем.
– У нас все получится.
– Если ты не в Лос-Анджелесе, значит, все превратится в отношения на расстоянии.
Он небрежно отмахнулся.
– Значит, будут отношения на расстоянии.
– Ага, – фыркнула я. – В прошлый раз все прекрасно получилось.
Оливер согласно кивнул.
– Ладно. Аргумент. Я тоже больше не хочу с тобой разлучаться. – Он сделал упор на слове «тоже», снова пододвинул тарелку и принялся нарезать канадский бекон. – Я провел вдали от тебя пятнадцать лет, и это была пытка. Значит, я тоже перееду в Лос-Анджелес.
Он потер грудь над сердцем, будто его ранило, что я сама не пригласила. Вот только мое чутье – и все клетки мозга, которые не погибли после сотрясения, – предостерегали, что совместный переезд в Лос-Анджелес обернется лишь разбитым сердцем. Ему не хватит духу бросить семью. А я бы никогда его об этом не попросила.
– Оливер. – Я посмотрела ему в глаза, разломила тост пополам и макнула его в желток. – Ты не можешь переехать. У тебя есть Себ.
– Он поедет с нами, – выпалил он, явно не подумав.
Себастиан никогда на это не согласится. Он даже из своего крыла не выходил, особенно после происшествия в кабинете хирурга. С того дня он никого к себе не впускал (в том числе меня), перестал заниматься греблей (даже по ночам) и принимал продукты только в тележке (которую привозили к террасе на Усейне Коньте, а потом на веревке поднимали на балкон).
Я встала и подошла к Оливеру.
– Нет, не поедет.
Мы оба знали, что это неоспоримый факт.
У Олли на шее выступили жилы от напряжения, будто он мог физически удержать эти отношения.
– Ты правда хочешь расстаться?
– Это всегда была игра «кто сдастся первым». – Я позволила ему усадить меня к себе на колени и приподнять лицо, вынуждая посмотреть ему в глаза. – Я. Я сдаюсь первая. Все кончено, Оливер.
– Подожди. – Он заставил меня замолчать, прижав палец к губам. – Я уже потерял тебя однажды из-за Себастиана. Я люблю своего брата, но не настолько, чтобы потерять тебя снова. Ты важнее. Чем бы все ни обернулось. Я выбираю тебя, Брайар. Не его.
– Нам это неподвластно. – Под его пальцем слова прозвучали приглушенно. Я схватила его за запястье и убрала руку от своего лица. – Мне совесть не позволит. Я не могу допустить, чтобы ты его бросил. А прожив месяц в Лос-Анджелесе, ты и сам это поймешь. Нет смысла откладывать неизбежное.
– У нас все получится.
– Не получится. – Я обхватила его щеку, наслаждаясь прикосновением к его коже. Больше всего мне будет не хватать прикосновений. – Потому что я знаю твой самый большой секрет.
– Ага, Себ. – Он прижал тыльную сторону ладони к моему лбу, проверяя, нет ли температуры или каких-то признаков последствий сотрясения мозга. – Я в курсе, что ты знаешь.