Парини Шрофф – Королевы бандитов (страница 53)

– Я помню, мама тоже могла меня шлепнуть, если я не слушалась. Такое было раз или два. А отец никогда меня не трогал. Зато маму он при мне ударил пару раз. Но от этого я не стала меньше его любить. Не знаю, правильно это с моей стороны или нет.

В последнее время Гиту каждую ночь посещали новые воспоминания. Хотя «посещали» – неверное слово. Это не были внезапные вспышки памяти, удивлявшие ее своим появлением, нет. Каждое из таких воспоминаний она словно извлекала сама откуда-то с дальней полки и разглядывала с невозмутимым узнаванием. Тот единственный раз, когда они с Рамешем, вегетарианцы, попробовали курицу; было вкусно, но главное – это запретное действо словно бы связало их еще крепче. Вечно ускользавшее имя девочки-далит из школы, той самой девочки, которая получила высокую оценку по математике и которую они хором обвинили в мошенничестве. Ее звали Паял. И как они вдвоем с Салони решили избавиться от лобковых волос с помощью просроченного крема для эпиляции «Вит», но невнимательно прочитали инструкцию и чуть не сожгли себе клиторы (а потом еще кожа в паху ужасно зудела, когда волосы начали отрастать). Как отец принес настоящий шоколад на ее день рождения, как делал ей массаж ступней, когда она болела, как отхлестал по щекам мать за какую-то ерунду, хотя причиной было скорее его дурное настроение, чем ее недоработка по хозяйству. Быть может, проще быть хорошим отцом, чем достойным мужем?

Гита закрыла глаза, чувствуя полное опустошение. Остатки адреналина растворились, перестав поддерживать в ней энергию. Голос Карема звучал успокоительно, лился над ухом, как бальзам:

– Думаю, когда мы были детьми, мы всё принимали как должное. Нам не приходило в голову задумываться о несправедливости, пока мы не повзрослели. А многие и повзрослев не задумываются.

Гита склонила прислоненную к стене голову на плечо Карему. Она настолько расслабилась, что не удержала внутренние защитные барьеры, и перед глазами возникло искаженное злобой лицо Даршана: «…Ты так изголодалась по сексу, что напросилась на приглашение в этот дом… и набросилась на меня». Гита вздрогнула и резко подняла голову.

– Гита… – забеспокоился Карем, сжав ее руку, замолчал и продолжил, лишь когда она посмотрела ему в глаза: – С тобой все в порядке?

– Да, – солгала она.

– Окей. Но если бы тебе понадобилась моя помощь, ты все рассказала бы мне, да? Например, о том, что случилось с твоей шеей.

Гита невольно схватилась за горло свободной рукой и тотчас опустила ее. В зеркале на дверце шкафа у противоположной стены комнаты отразились проступившие у нее на коже синяки.

– Если бы я думала, что ты сможешь помочь, обязательно рассказала бы.

– Это означает, что помочь я не могу? – грустно усмехнулся Карем.

– Ты уже помогаешь, – сказала Гита, снова склонив голову ему на плечо.

20

Фарах стояла на крыльце с тыквой в руке. Гита воззрилась на гостью с недоверием – не могла понять, явь это или продолжение ее собственных лихорадочных снов.

После того как поздно ночью Карем ушел, она заснула, но просыпалась каждые полтора часа вся в поту, со спазмами в животе, а когда опять засыпала, ей чудился запах Карема, и она не знала, исходит ли он от простыней или это фантом, порожденный взбудораженным мозгом. В очередной раз проснувшись, она подумала, что умрет от обезвоживания, если пролежит в кровати еще хоть минуту, поэтому встала, переступила через темный силуэт Бандита на полу и добрела до кухни. Там плеснула себе воды из глиняного кувшина и постаралась проанализировать свои сны.

Обычно сны начинались со сцены в постели, служившей продолжением того, что произошло между ней и Каремом, перед тем как он ушел. Но порой лицо, которое она целовала, начинало меняться на глазах, или же Гита опускала взгляд и натыкалась на голову Даршана, оказавшуюся у нее между ног, и тогда она пыталась его лягнуть, но он хохотал и призывал ее быть хорошей девочкой.

Некоторые кошмары начинались иначе: с пальцев Даршана, давивших на ее горло, впивавшихся ногтями в кожу. Она хватала статуэтку, холодную и скользкую, замахивалась и опускала ее на голову ничего не подозревавшего Карема. Свою ошибку Гита замечала на долю секунды позже, чем нужно, и видела, как за мгновение до смерти в его расширенных глазах отражается изумление ее вероломством. В снах ее руки снова и снова совершали действие, которое мозг отказывался осмыслить.

Стоя на кухне, Гита смотрела на свои ладони в выцветших, светло-оранжевых разводах хны, и в лунном свете казалось, что их опалило слабое дыхание дракона.

Она не жалела о своем поступке – только о том, что сделал Даршан. Злилась от того, что он поставил ее перед выбором: насилие будет совершено либо над ней, либо ею самой. Насилие или изнасилование. Она не собиралась мириться с участью многострадальной святой, созданной для удовлетворения мужских капризов. И надеялась, что в кои-то веки правосудие совершит правый суд, система не перемелет жертву с чувством выполненного долга.

Потягивая воду из чашки на затопленной лунным светом кухне, Гита мало-помалу приходила к уверенности, что, по крайней мере в ближайшем будущем ее сознательное отношение к произошедшему будет отличаться от того, в чем пытается ее убедить подсознание через сны. Защита обрела форму, сложились мантры, призванные спасти ее от чувства вины. Потому что Салони сказала: «Даршан сам себя убил. Он первый начал. Если кто-то посягает на твое тело, ты имеешь право защищаться». Даршан напал на нее. Он нападал на других женщин. И напал бы еще на многих.

Но в снах вина вырывалась на волю, узник в отсутствие надзирателя буйствовал и сеял хаос. Видения мучили ее, зато она не сомневалась, что долго это не продлится. Гита пережила много ужасов и знала, что это тоже переживет. Придет утро, вместе с ним очистительные мантры принесут облегчение, но пока она чувствовала себя крошечной и беззащитной, стоя в кухонном закутке. Ее била дрожь, живот крутило, сердце бешено колотилось. Лунный свет казался чужим. Легкие предательски отказывались принимать воздух. Она ухватилась обеими руками за край полки и опустилась на колени. «Кабадди, кабадди, кабадди», – бормотала Гита, пока где-то в груди не развязался тугой узел. Бандит проснулся и тревожно закружил рядом с ней, но Гита боялась отпустить край полки, чтобы приласкать его, – просто дышала глубоко и смотрела на пса. «Кабадди, кабадди, кабадди». Ее отчаяние передалось Бандиту – он словно искал и не находил способ ей помочь, чувствуя себя таким же беспомощным и беспокойным, как она.

В следующий раз Гита проснулась ранним утром, потому что Бандит ее всполошил – ему нужно было на улицу, и он скулил, пока она не встала, с трудом продрав глаза, и не отперла дверь, чтобы выпустить его пописать. Из двух храмов доносились громкие бхаджаны, будившие деревенских жителей. Воздух был свежий – дневная влажная жара еще не успела его раскалить – и приятно холодил разгоряченную кожу Гиты. Она снова легла, погрузившись не в сон, а в тягучую дрему, больше похожую на попытку к бегству от реальности, чем на отдых. А потом ее разбудил стук в дверь – явилась Фарах, свеженькая и бодрая, в отличие от вялой и помятой Гиты.

Стоя на крыльце, Фарах окинула взглядом растрепанные волосы и домашний халат хозяйки дома.

– Ты что, еще спишь, Гитабен? Уже десять часов, – сообщила она с превосходством ранней пташки над засоней. – Слышала про Даршана? Вся деревня жужжит, как улей.

– Что случилось? – спросила Гита, еле ворочая языком. Во рту пересохло, утренний свет резал глаза, и она жестом пригласила Фарах войти, чтобы можно было закрыть дверь.

– Даршан умер! Жена его убила!

– Нет, не… – машинально возразила Гита, но тут же спохватилась. – Не может быть.

– Полиция приезжала. Всех забрали в Кохру.

– Безумие какое-то…

– Согласна. Сейчас тут такая суета начнется, почище, чем в Дели… Аррэ, что с твоей шеей?! – Фарах указала на синяки, которые за ночь успели еще потемнеть.

– Чего? А, ерунда, не обращай внимания.

– Оке-ей. – Фарах сунула тыкву в руки Гиты. – Короче, такое дело… Я не могу дать тебе отсрочку, к сожалению. Деньги мне понадобятся раньше, чем я думала.

Гита похолодела и отошла к столу налить себе воды. Когда на тебя нападает мужчина – это одно, но позволить женщине взять себя за горло… Силенок у нее сейчас было маловато, но пора уже дать отпор шантажистке, решила она. Передразнивая слащавый тон Фарах, Гита сказала:

– Короче, такое дело… Я не могу дать тебе денег, к сожалению. Сама справляйся.

– Гита-а! – так же слащаво изумилась Фарах. – Не заставляй меня идти к копам!

– Иди. Я им скажу, что ты сама убила Самира.

– Это была твоя идея. Если бы я взялась его убивать, это выглядело бы как обычный сердечный приступ. У меня на заднем дворе завались понг-понга, только полная кретинка на моем месте скормила бы ему антимоскитную спираль. Ну серьезно, Гита, если бы я реально хотела убить заодно и тебя, ты бы тоже уже сдохла. Потому что я не стала бы заморачиваться с самосами, начиненными той самой спиралью. Но как я уже говорила, дохлая ты мне без надобности.

У Гиты сердце заколотилось как бешеное, в ушах зазвенело от злости.

– Так вот, значит, какой у тебя был план с самого начала? Уговорить меня помочь тебе, а потом шантажировать?