Парини Шрофф – Королевы бандитов (страница 30)

– Мне стыдно это признавать, но детей он тоже бил.

– О нет!

– О Рама!

– Ох ты ж блин, – пробормотала Гита.

В каком-то смысле было облегчением узнать, что она не единственная святая простота в группе. Рамеш в свое время ловко ею манипулировал, заставляя верить, что она его не заслуживает, и Гита на его манипуляции поддавалась, потому что была слишком молодой и влюбленной. Но позволять Фарах водить себя за нос было нельзя, и Гите требовался план, чтобы напомнить ей, кто тут главный.

Прошедшая неделя выдалась на удивление спокойной. Гита вставала и весь день работала с обычным усердием. Ела с обычным аппетитом. По сути, когда привыкаешь к чему-то, начинает казаться, что по-другому и быть не может и что человеческая способность адаптироваться к любым обстоятельствам велика есть, но Гита чувствовала, что ей понадобится немало времени, чтобы привыкнуть к мысли о том, что она – убийца. Недели три как минимум. Вместе с тем ей было стыдно – не столько по моральным соображениям, сколько потому, что это выдавало ее душевную незрелость, – стыдно признаться самой себе, что куда больше ее тревожили другие события позапрошлой недели, а именно то, как они расстались с Каремом.

Изначальное чувство унижения, заставившее ее дать себе зарок больше с ним не встречаться, успело забыться и уступило место желанию помириться. Сейчас ей нужен был друг больше, чем когда-либо, и хотя она не собиралась ничего рассказывать Карему о своей истории с Фарах, его общество стало бы для нее целительным бальзамом.

В итоге в тот же день, еще до собрания группы заемщиц, Гита не выдержала. Засунув гордость подальше и вооружившись слегка увядшей уже бутылочной тыквой, она направила свои стопы к магазину Карема. Из других лавочек торгового ряда неслась веселая музыка, все объявляли о предпраздничных распродажах, и хотя обещанные скидки были фальшивыми, жители деревни вовсю закупались к завтрашнему Карва-Чаутх хной в конусах для росписи, деревянными горшочками-карвами для подношений, новыми металлическими тарелками-тхали и украшенными мишурой ситами, через которые женщины будут смотреть на Луну и на лицо мужа. Традиция праздновать Карва-Чаутх появилась недавно, поэтому женщины с особым тщанием следили за тем, чтобы на молитвенных блюдах все было на своих местах: рис, киноварь-синдур, чаша с водой, светильник-дия и благовония. Зачем кому-то понадобилось по доброй воле добавлять еще один постный день к длинной череде других постов, выходило за рамки понимания Гиты. Впрочем, кинематограф может чему угодно придать романтический ореол и сделать популярным.

Помимо прочего, участницы Карва-Чаутх прилежно собирали все шестнадцать украшений замужней женщины – солах шрингар. Всё по списку – от бинди до ножных браслетов, от нарукавных повязок до сурьмы для век. Золотые обручи-кольца смыкались на женских шеях, предплечьях, запястьях, талиях, бедрах, лодыжках, пальцах, ушах и, конечно, пронзали ноздри. На день своей свадьбы Гита выбрала хаатпхул – четыре кольца, соединенные с браслетом для запястья изящными золотыми цепочками. Салони настаивала, что ей больше подойдет аарси – массивный перстень с зеркальцем, надевающийся на большой палец (чтобы невеста из-под свадебного покрова могла увидеть отражение жениха). Рамеш был солидарен с Гитой, хотя его поддержку вряд ли можно было назвать таковой («Куда тебе перстень? У тебя пальцы слишком толстые»). В любом случае, после смерти Гитиного отца он продал все ее солах шрингар, за исключением мангалсутры – ошейника, за который она была привязана к воображаемому дереву.

В магазине Карема не было посетителей; в витринах, как всегда, пылились ужасные поделки его покойной жены.

– Еще тхарра нужна? – спросил Карем, не отрывая глаз от своей тетрадки с записями расходов и доходов.

– А? Нет.

– Что тогда?

– Я… хотела узнать, как у тебя дела после…

– После того как ты заявилась в мой дом, чтобы меня унизить и оскорбить?

Гита, растерявшись от удивления, возразила с некоторой запинкой:

– Нет, я имела в виду после ссоры с Бада-Бхаем…

– У меня все в порядке.

– Правда?

– Нет, Гита, не правда. Мне детей кормить надо, а не на что. Они моя главная забота, я не собираюсь тратить время на то, чтобы тебя утешать, если ты переживаешь из-за собственного поведения и дерьмового отношения к людям.

Она так устыдилась, что кое-как пробормотала извинения и сбежала, унося с собой жухлую тыкву.

Сейчас, на этом нелепом собрании группы заемщиц, ей не давала покоя мысль о своих сбережениях, запертых в шкафу на ключ. Это можно было бы назвать верхом глупости, но Гита решила отдать их Карему. Чтобы заслужить прощение – не перед ним, а перед Вселенной. Именно так – ей необходимо было загладить вину. Она забрала жизнь одного человека, но могла помочь выжить пятерым. Карем ни за что не согласился бы принять ее деньги, однако ему необязательно было знать источник помощи. А покупку холодильника нетрудно отложить еще на какое-то время – в конце концов, она и так долго терпела, может и еще потерпеть. Конечно, такое благодеяние не обеспечит ей прямую дорогу в рай, рассуждала Гита, в который она не очень-то и верила, зато легче будет засыпать по ночам. Наверное, легче… Гита вспомнила любимую пословицу своей матери: «Съела кошка девять сотен мышек и отправилась в хадж».

Фарах тем временем вещала:

– …быть сильной ради них. Не хочу зацикливаться на плохом, знаете ли, я просто стараюсь вспоминать о жизни с Самиром только хорошее, лучшие наши времена…

– Те времена, когда он спал мордой к стенке? – пробормотала себе под нос Гита.

– …и двигаться вперед, делать всё для того, чтобы обеспечить моих деток. Ведь это величайшая привилегия.

– Да-да, высшая награда.

– Счастье материнства.

– Женщина-кремень! Какая ты молодец, – закивала Прити. От этого движения качнулись пряди ее волос, и стал виден шишковатый бугорок на том месте, где должно было находиться ухо.

– Да просто молодчинка, типа! – подхватила Прия.

Некоторое время назад Гита заметила, что Прия перестала носить сережки – вероятно в знак солидарности с сестрой.

– Это она-то женщина-кремень? – резко повернулась Гита к Прити. – А ты тогда кто?

– При чем тут я? – удивилась Прити.

– Нет, серьезно! – раскипятилась Гита. – Вы что, все с ума посходили?

Фарах закашлялась:

– Гитабен, не попробуешь самосы?

– У меня аппетит пропал.

– Но я пожарила их специально для тебя! – удрученно возопила Фарах. – В благодарность за твою помощь!

Прити обняла вдову за поникшие плечи и покачала головой, глядя на Гиту:

– Какая ты невежливая.

– Да просто грубиянка, типа! – подхватила, как водится, Прия.

– Ёкарный бабай, – проворчала Гита, – давай твою самосу. – Она открыла пластиковую крышку и выбрала жареную пирамидку. Переводя взгляд с одной близняшки на другую, демонстративно откусила верхушку. Тесто оказалось пережаренным, очень сухим и тотчас прилипло к нёбу, тем не менее Гита старательно изобразила довольное мычание. Пытаясь проглотить, она посмотрела вниз, на самосу, содержимое которой теперь было видно. Куркума и масала окрасили картошку в ярко-желтый цвет, но горох сохранил свой ярко-зеленый оттенок. Одна горошина, впрочем, показалась Гите скукоженной, совсем увядшей. Гита присмотрелась повнимательнее – и опознала скатанный в комок кусочек антимоскитной спирали, заботливо уложенный в начинку самосы умелой рукой знатной портнихи.

Гита, поперхнувшись, уставилась на Фарах. Та была готова – ответила злоехидной улыбкой и взглядом ясных, выжидающих и совершенно здоровых глаз, уже не окруженных синяками. А потом Фарах ей подмигнула, но настолько быстро, что Гита не смогла бы с уверенностью сказать, было ли это сделано намеренно. Она закашлялась, и Салони принялась колотить ее по спине, не остановившись даже после того, как Гита прекратила кашлять.

– Всё, хватит уже, – прохрипела Гита. – Можешь перестать меня бить!

– Да ничего, мне не сложно, – любезно заверила ее Салони.

После собрания Гита вскрыла все самосы в пластиковом контейнере и обнаружила комочки антимоскитной спирали в каждой из четырех. Сначала ее жизни угрожал Самир, теперь угрожает Фарах. Из огня да в полымя, как гласит пословица. Гита стояла в своем кухонном закутке, глядя на разломанные самосы и пытаясь осмыслить новый поворот событий. Она где-то слышала или читала, что некоторые люди в обстоятельствах смертельной опасности не ударяются в панику, а будто цепенеют и теряют способность соображать, не могут призвать на помощь предыдущий опыт действий в похожих ситуациях, поэтому просто ждут неотвратимого, застыв на месте, как мухи в янтаре.

Более всего Гите хотелось, чтобы к ней вернулся гнев. Гнев был топливом, которое ее подпитывало, пусть и недолго, пока его не побеждало бессильное отчаяние. Однако сейчас гнев не желал разгораться. Гита чувствовала полное опустошение, лишавшее ее возможности двигаться. Годы давили неподъемной массой, и самыми тяжелыми были те, что прошли в одиночестве. «Сделай же что-нибудь, – велела она себе, – хоть что-то полезное и осмысленное, а там, глядишь, одно потянется за другим».

В итоге она взяла и сожгла во дворе мусор, чтобы Бандит не залез в ведро и случайно не съел отравленные самосы, которые она туда бросила. Пока пламя разгоралось, Гита наблюдала за псом – тот забавлялся с порванным мячом для крикета. Резво прыгая вокруг игрушки, он споткнулся о собственную лапу, и короткие ляжки смешно подлетели в воздух. Хвост экстравагантно покачивался, как пышное боа, и выглядел слишком большим для собаки таких скромных размеров, но от этого не менее очаровательным. Бандит был всего лишь безобидным щенком-подростком, который умел только ластиться и требовать внимания к своей особе, вместо того чтобы служить и защищать хозяина. И тем не менее Фарах его опасалась. Она явно боялась пса и его зубов. Бандит был единственной слабостью Фарах, которую Гита пока что сумела заметить. И учитывая, что прямо сейчас в огне сгорал предназначенный ей, Гите, яд, этой слабостью определенно стоило воспользоваться.