Парини Шрофф – Королевы бандитов (страница 21)

– По-моему, я ему не нравлюсь.

– Просто он меня защищает. Может, если ты приласкаешь его, он подобреет.

У Фарах на лице отразилось отвращение:

– А это не опасно? Вдруг у него блохи? Или бешенство… – Она внимательно уставилась на пса. – Эй, а ведь это идея! Он может покусать Самира, и тогда, типа…

– Хватит! – Гита вскочила и направилась к двери. – Пошли.

– Погоди, а он нам не понадобится? – спросила Фарах, указав на пса.

– У него нет бешенства, Фарах. И потом, посмотри на него – он свой собственный хвост найти не может, не то что кого-нибудь покусать. Ты идешь или нет?

– А куда?

– В школу.

– Чего? Зачем? Слушай, по-моему, не время учить меня читать.

Гита промолчала, и Фарах, смирившись, молча последовала за ней.

Они так и шли молча – Фарах сопела, стараясь не отставать, Гита освещала путь фонарем. Через несколько минут женщины остановились у некогда белых ворот в ограде вокруг школы. Краска на прутьях местами облупилась, а на некоторых и вовсе осы́палась, обнажив черное железо, так что ворота были похожи на зебру. За оградой стояло длинное одноэтажное здание неопределенного цвета с коричневыми дверями, обрамленными узкими белыми косяками. Вывеска на фасаде гласила: «ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА». Под этими словами в скобках было добавлено буквами помельче: «АНГЛОЯЗЫЧНАЯ», но Гита помнила, что все занятия здесь шли на языке гуджарати, даже уроки английского.

Фарах потерла ладони:

– Дай-ка я! Сейчас открою! – Она поставила одну ногу на нижнюю перекладину ворот, подтянулась на руках и, кряхтя, перекинула вторую ногу на другую сторону.

Пока Фарах сражалась с подолом нижней юбки, чтобы спрыгнуть во двор, Гита толкнула незапертые ворота.

– Ой, – сказала Фарах, описывая дугу вместе с открывавшейся створкой и все еще пытаясь поддернуть запутавшееся у нее между коленками сари.

В школьном коридоре они зашагали вдоль вереницы классных комнат. На стенах здесь висели доски объявлений с длинными списками оценок учеников.

Фонарь в руке Гиты исправно разливал лужицы света; как луна в ясную погоду, он был ослепительно ярок в центре и окружен тусклой мертвенно-бледной короной. Желтоватый свет напомнил Гите, что она так и не сходила в туалет по-маленькому, но возможно, в этой ассоциации был виноват пропитавший коридор запах мочи.

Переходя от одной закрытой двери к другой, Фарах спросила:

– А что мы ищем?

– Заткнись, – цыкнула на нее Гита.

Фарах заозиралась и понизила голос:

– Ну да, потому что нам не надо, чтобы нас застукали.

– Нет, потому что ты меня достала.

– О. Прости. – В желтоватом сиянии фонаря синяки вокруг заплывших глаз Фарах казались фиолетово-черными. Она была похожа на маленькую панду.

Наконец они нашли незапертый класс. Открыв дверь, Гита вошла и осветила фонарем небольшое помещение. Ржавые подтеки в углах, казавшиеся безобидными при дневном свете, сейчас выглядели устрашающе. Ветхая крыша не спасала от дождей. Гита поманила Фарах за собой, и они приблизились к подносу с антимоскитной спиралью[59] – она полностью догорела, на подносе остался только серый комок с дорожками пепла вокруг.

– И что дальше? – поинтересовалась Фарах.

– Нам нужна новая спираль, – сказала Гита.

– Зачем? – уставилась на нее Фарах. – По-моему, ты переутомилась. Пошли отсюда.

– Если ее съесть, можно отравиться.

– Оке-ей… – Фарах задумалась. – Окей! – И захлопала в ладоши.

В ее улыбке не было ничего угрожающего, только радость, но побитое лицо в желтушном свете смотрелось страшновато – Фарах была похожа на человека-оборотня, который медленно превращается в жуткого монстра. Свежие синяки отвлекли Гиту от старых, подживших, зато теперь она ясно видела, что вчерашний подбитый глаз окружен бледным ореолом цвета разбавленной куркумы, словно на стекле застыли грязные разводы.

– Гениальная идея! – Фарах перестала хлопать в ладоши и уперла кулаки в бока. – Вот, значит, как ты избавилась от Рамешбхая!

– Я уже сказала, что это не твоего ума дело.

– Я спрашиваю, поскольку мне надо точно знать, что это сработает. Мы не можем потерять еще один день.

– Я в курсе, что поставлено на карту, Фарах. Мои чертовы деньги. И если тебе так уж не терпится, может, просто зашьешь Самиру рот идеальным швом, как на твоих расчудесных платьях? Тогда он не сможет пить и перестанет обкрадывать твою нищую семью.

Фарах ничуть не обиделась, лишь пожала плечами:

– Нам это не сильно поможет, Гитабен.

Гита вздохнула:

– Я знаю. – Закрыв глаза, чтобы успокоиться, она сказала: – Просто помоги мне найти невскрытую антимоскитную спираль.

Под окнами стояло несколько шкафчиков. Женщины принялись выдвигать ящики – в большинстве лежали линейки, карандаши, тетрадки с тонкими обложками. Фарах, усевшись на пол, пыталась открыть очередной ящик – она дергала изо всех сил, оскалив зубы, и было видно, как под кожей на руках напрягаются жалкие бицепсы. Ящик не поддавался, и Гита протянула ей деревянную линейку:

– Вот, подцепи.

Но Фарах замотала головой:

– Лучше ты.

– Почему?

– У меня уже руки болят. – Она принялась массировать ладони большими пальцами. – Руки – мой хлеб!

– А я, по-твоему, чем деньги зарабатываю? – резко сказала Гита. – Танцами диско?

– Ты бусинки на нитки нанизываешь, с этим любая макака справится. А я – художник, я занимаюсь высоким искусством! – заявила Фарах.

Гита вытаращила на нее глаза:

– Ты портниха!

Фарах сложила руки, как в мусульманской молитве:

– Art[60], Гитабен! – воскликнула она по-английски. – Art!

Гита все еще обалдело смотрела на нее:

– Кажется, теперь я начинаю понимать Самира.

– Да, он бьет меня, но руки мои никогда не трогает. Потому что он знает их ценность!

Надо было бы уйти прямо сейчас, швырнув обвинение в неблагодарности в это и без того избитое лицо. Но они уже были повязаны, сплетены, как страницы в книге, которую Фарах по причине безграмотности и прочитать бы не смогла. Поэтому Гита, вместо того чтобы удалиться, процедила самым что ни на есть мерзким тоном, на который только была способна:

– Очень жаль, что мать из тебя вышла не такая хорошая, как an artist[61]!

У Фарах начали кривиться губы, но Гита не собиралась останавливаться:

– О, ты сама жаловалась, что Самир твоих деток тоже бьет! Наверно, он это делает, чтобы не повредить твои бесценные ручки!

– Я хорошая мать, – тихо проговорила Фарах. – И я сейчас здесь, чтобы защитить своих детей.

Гита с деланым безразличием пожала плечами:

– А мне кажется, хорошая мать не позволила бы насилию в семье зайти так далеко.

– Да что ты вообще знаешь о материнстве? – вспыхнула Фарах. – А?

– Благодаря тебе практически всё. – Гита указала на нее пальцем: – Один беспомощный младенец женского пола. Раз. – И загнула палец. Указала на себя: – Одна замученная женщина, которой постоянно приходится подтирать задницу беспомощному младенцу. Два. – И загнула второй палец.

– Это другое! Ничего ты о детях не знаешь!