Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 184)

Путь приводит к двери с табличкой «Отдел регулирования». Она сразу поддается ключу. Внутри маленькая прихожая с исписанным граффити столом и сломанным креслом. За ней еще одна дверь, еще один замок.

Вторая комната не намного лучше первой, но в углу стоит воздухоочиститель, поэтому здесь не воняет. Складные стулья. Ветхий грязный диван. Небольшой инструментальный ящик, открытый, с молотками, гаечными ключами, отвертками и изолентой. Складной карточный столик. Серый линолеум. Старый телевизор с плоским экраном. Миниатюрный холодильник, кофеварка и пара литров воды завершают обстановку кабинета, из которого ведет еще одна дверь, с маленьким навесным замком.

Мина достает ноутбук, водружает его на стол, включает. Подсоединяет провод, ведущий к ретранслятору для сотовых систем; этот ретранслятор свяжет офис коммуникационными линиями с внешним миром. Амос разваливается на диване и снова вытирает лицо. Затем находит пульт от телевизора, теперь тоже подключенного к ноутбуку.

– О, гляди, наша любимая передача.

Это ток-шоу. Мужчина с дорогой стрижкой и в дорогом костюме смотрит в камеру и напористо вещает:

– Это коммунизм! Указывать нам, на какой машине ездить! Когда выключать свет! Как строить дом! ГДЕ строить дом! И каких размеров!

Он светловолосый, голубоглазый, с квадратной челюстью. Регулярно упражняется, чтобы костюм рельефно обтягивал мышцы. Загорелый альфа-самец… Или, может, уже появился новый термин для обозначения подобных существ? Английский – не первый, не второй и даже не третий язык Амоса. Жаргон – это всегда проблемно.

– …Решать за нас, где можно ездить, а где нельзя! Перекрывать улицы! Выселять нас! Это наша частная собственность, а ее у нас отбирают! Они разрушают Америку! Мы должны их остановить! Нам необходимы законы, чтобы защитить подлинных американцев, и именно этого я намерен добиваться!..

– Свобода! – подражает Амос, театрально размахивая рукой. – Коммунизм! – Теперь он дирижирует двумя руками. – Ненавистники Америки! Ненавистники свободы! Ненавистники христианства! Мы должны принять закон, который запретит им принимать законы!

Мина оглядывается:

– Это он про Калифорнию?

– Похоже на то. Когда сгорают дома, людям не разрешают строить новые в сельской местности, далеко друг от друга. Впредь никаких пригородов! Никакого разрастания! Никакой свободы! До чего же больно, просто слов нет!..

– Мне нравится идея насчет законов – чтобы больше их не принимать.

– Законы существуют для всех, кроме тех, кто их придумывает. – Амос рассеянно лезет в карман, находит пачку сигарет.

– Правда, что ли? – спрашивает Мина.

– Стариковский юмор.

Мина включает воздушный фильтр, Амос закуривает. Сигареты китайские, контрабанда. Табак, впрочем, приличный.

Амос кивает на телевизор:

– Расскажи-ка про нашего патриота.

Мине для этого не нужен компьютер.

– Тревин Кавейн. Йельский университет, потом Йельская школа права, – перечисляет она. – Два срока был конгрессменом от Партии свободы во Флориде, сейчас сенатор, якшается с республиканцами. Разумеется, обзавелся собственным телешоу.

– Они все теперь так делают.

– Они все теперь так делают, – повторяет Мина и продолжает: – Жену зовут Аманда. Трое детей: Максимиллиан, Андромеда, Хлоя…

– Что это? – прерывает ее Амос, указывая на экран.

Там новая сцена: толпа на окраине солнечной фермы. Тревин выкрикивает что-то о свободе, а люди распахивают ворота и бросаются крушить панели.

– Чем им солнечные батареи не угодили?

– Он выиграл последние выборы, шестьдесят пять процентов голосов, – невозмутимо продолжает Мина. – Президент его большой поклонник, и это, конечно же, взаимно. Пожертвования от «Эксон мобил», «Балтик петрос», «Америкэн фридом» и «Либерти альянс». Поддержка Совета надежных строителей безопасных домов, Энергетической независимости США, Института мышления, Американского института энергетической независимости и Фонда Дарвона. Его пиарщики – сплошь постоянные клиенты «Фридом нетворк». Рейтинги Кавейна растут, как и число его приверженцев. – Она кивает на толпу, громящую солнечную ферму. – И у него есть боевое крыло.

– И у него есть боевое крыло… – Амос затягивается сигаретным дымом и встает с дивана. – На этой ноте пора приниматься за работу.

Он подходит к кофеварке, вынимает бумажный стаканчик с жиденьким кофе, затем отпирает дверь рядом с ней.

За дверью в тошнотворно желтом свете сидит мужчина. Над его головой висит одинокая лампочка, рисуя тени на пустых стенах и бетонном полу. У мужчины руки за спиной пристегнуты наручниками к стулу. Кондиционер хрипит, загоняя в комнату прохладный, с запахом плесени воздух.

– Я как раз смотрел ваше шоу, – говорит Амос, внося складной стул и стараясь не пролить кофе. – Такая пафосная речь.

Тревин Кавейн настороженно смотрит на него.

– Да ладно! Неужели вы меня не помните?

У пленника расширяются глаза:

– Хослов?!

– Ага! Значит, помните.

– Ты же умер!

– Сведения о моей смерти были сильно преувеличены, – ухмыляется Амос. – Главным образом мною самим.

– Ах ты, сволочь! – Тревин борется с наручниками.

Амос ждет, предоставляя пленнику выдохнуться. Когда тот наконец затихает, Амос говорит:

– Вы были не в восторге от моей работы в Бюро внутренней безопасности.

Тревин весь в поту, сопит от натуги, но взгляд его твердеет.

– Ты преследовал патриотов.

– Я охотился на ваших дружков. И немало их выловил, пока не вмешались вы с вашей комиссией по расследованию.

– Тебе это с рук не сойдет.

– Да неужели? Ах да, к вам придут на выручку ваши боевики, когда им надоест ломать солнечные батареи или еще какую-нибудь ерунду? Или жена помчится спасать? Как только получит снимки, на которых вы поднимаетесь в номер с красивой индианкой? Там и другие фотки будут. Захватывающие! – Хослов отпивает кофе и опускает стакан на бетонный пол. Закуривает сигарету. – Кавалерия не прискачет. Она даже не знает о вашем исчезновении.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Тревин.

– А я должен чего-то хотеть?

Сигаретный дым шелковыми жгутами вьется в желтом свете.

– Тебе нужна взятка. Скажи сколько, и я достану.

– В отличие от ваших друзей, я не продажный. Деньги не делают меня счастливым.

– Но можно же как-то договориться. – Тревин снова пытается освободиться от наручников. – За что ты хочешь мне отомстить?

– Отомстить? – Хослов хмурится. – Ну конечно, вы решили, что это моя навязчивая идея. У таких, как вы, все сводится к командам и племенам. Футбольные команды, политические партии – все они борются за очки. Ни правых, ни виноватых – только победа. Только избиение противника, нанесение ему урона. Месть? – Он затягивается, выдыхает. – Месть – удел зверей. Удел толпы. Я не занимаюсь местью.

– А чем же ты занимаешься?! Что тебе нужно от меня?!

– Знаете, а это очень интересный вопрос. – Глотнув кофе, Амос возвращает стаканчик на пол. – Я его задаю себе с того дня, как остался без работы. Чем же я занимаюсь? Чем же я занимаюсь?! – Он стряхивает пепел с сигареты. – Что за бюрократ без бюро? Надо думать, просто крат. – Он втягивает дым, кончик сигареты светится красным. – Просто крат, который кратит. А что еще ему остается делать, если у него больше нет бюро? И вот я здесь, с вами. Едва ли не последний из кратов. Вашими стараниями не стало очень многих из моей когорты. Вы опустошили столько департаментов. Но теперь немножко другая ситуация, верно? Взять хотя бы вот этот разговор тет-а-тет. Не так было в тот раз, когда вы, заседая в комиссии, назвали меня врагом свободы и сообщили мой домашний адрес вашим прихвостням.

– А надо было упечь тебя за решетку!

– В ту пору не было законов, которые позволили бы это сделать. Конечно, потом вы таких пропихнули не один и не два, но, на мое счастье, пошли по внесудебному пути. И дали маху. И вот… – Амос затушил сигарету. – И вот мы здесь.

– Что тебе нужно?

– Известно ли вам, что часы на всех общественных зданиях не могут показывать температуру выше девяноста девяти градусов Фаренгейта?

– Ну допустим. И что с того?

– Это кем же надо быть, чтобы врать о температуре? Это кем же надо быть, чтобы запретить метеорологической службе сообщать о градусах выше девяноста девяти? Я еще могу понять, когда врут о выборах. Или о тех, кто разбогатеет из-за сниженных вами налогов. Или даже обо мне. В самом деле, почему бы не называть меня предателем? Ведь я добрался до вас… Но температура? – Хослов качает головой. – Она-то чем провинилась?

– Жара крепчает. Все уже это поняли. Сколько бы ни было градусов на улице, люди убеждены, что температурой манипулируют в политических целях. Но это же глупо! Какой смысл тревожиться из-за того, что нельзя изменить?

– Ну да, ну да… Чего не видишь, о том не тревожишься – и даже не задумываешься, можно ли на это как-нибудь повлиять. Да, тут есть резон. – Хослов снова закуривает. – А известно ли вам, при какой температуре горит сигарета?

– Нет.

– Выше девяноста девяти?