Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 160)

Как же красивы эти волны света и цвета…

В центре мальстрема горит зеленое солнце Двойного Ди-Пи. Оно вдруг распухает – Ди-Пи не сидит сложа руки. Может, сдается, может, убивает заложников. Может, фанаты ринулись его спасать, прорывают оцепление. Читательское внимание совсем уходит от моего контента, и тот сдувается.

Я еще немного смотрю на мальстрем, затем иду к рабочему столу и набираю телефонный номер. На экране появляется растрепанный бородач, потирает заспанное лицо. Я извиняюсь за поздний звонок и бомбардирую визави заготовленными для интервью вопросами.

Бородач таращит дикие глаза. Он всю жизнь воображал себя Торо, медитировал в манере лесного монаха и бродил глухими тропами по жалким останкам лесов, среди берез, кленов и васильков. Он глуп, но сердцем искренен.

– Ни одной не обнаружил, – сообщает он. – А ведь Торо в это время года находил их тысячами. Даже не искал – их было полно кругом. Как здорово, что ты позвонил. Я пытался рассылать пресс-релизы, но… – Он пожимает плечами. – Рад, что ты берешься. Иначе это так и осталось бы разговорами между нами, хоббиистами.

Я улыбаюсь и киваю, отдавая должное искренности этого загадочного дикого существа, качеству, которое никто не оценит. Его облик не годен для видео; его речь не подходит для текста. Он не заключает увиденное в емкие изящные фразы, а излагает жаргоном биологов и натуралистов. Возможно, со временем я подыщу кого-нибудь симпатичного или красноречивого, а сейчас у меня только этот косматый дедуган, растрепа-недотепа, маразматик, влюбленный в цветок, которого уже нет на свете.

Я всю ночь тружусь, шлифую статью. Она почти готова к восьми утра, к началу рабочего дня. Пойти с докладом к Дженис не успеваю, она сама подходит ко мне. Щупает ткань и изрекает:

– Ничего так костюмчик.

Потом придвигает кресло и садится рядом.

– Мы все видели тебя с Кулаап. Показатели твои подскочили. – Она кивает на мой экран. – Пишешь, что было?

– Нет. Это был приватный разговор.

– Но всем хочется узнать, почему ты высадился из машины. Мне уже звонили из «Файнэншл таймс» – предлагают поделиться хитами, если дашь интервью. Тебе даже писать ничего не надо.

А ведь заманчиво. Легкие хиты. Высокая кликабельность. Бонусы за рекламу.

И все-таки я отрицательно качаю головой:

– Мы не говорили о вещах, которые нужно услышать другим.

Дженис смотрит на меня как на психа:

– Онг, ты не в том положении, чтобы торговаться. Между тобой и Кулаап что-то произошло, и люди хотят узнать, что именно. А тебе нужны клики. Просто расскажи нам про ваше свидание.

– Это было не свидание. Это было интервью.

– Ладно! Так опубликуй долбаное интервью и повысь свои показатели!

– Нет. Кулаап сама запостит, если захочет. А у меня есть кое-что другое.

Я указываю на экран. Дженис наклоняется вперед. Читает, все крепче сжимая зубы. В этот раз ее гнев холоден. Зря я ждал бешеного рева.

– Васильки? – Она смотрит на меня. – Тебе нужны хиты, а ты предлагаешь цветочки и Уолденский пруд?

– Я бы хотел опубликовать эту статью.

– Нет! Твою мать! Нет! Это просто очередная хрень! Как статья про бабочку! Как статья про контракты на ремонт дорог! Как статья про Бюджетное управление Конгресса! Ты не получишь ни одного паршивого клика! Это бесполезно! Никто не станет читать!

– Это новости.

– Марти ради тебя собственной головой рискнул… – Она сжимает губы, обуздывая гнев. – Прекрасно. Ладно, Онг, выбор за тобой. Если хочешь писать про Торо и цветочки – что ж, это твои похороны. Нельзя помочь тому, кто сам себе помочь не желает. Нижняя граница – пятьдесят тысяч. Или я тебя отправлю назад в третий мир.

Мы смотрим друг на друга. Взаимная оценка двух азартных игроков. У кого козыри, а кто блефует?

Я нажимаю на клавишу «Publish».

Статья уносится в Сеть, сообщает о себе каналам. Через минуту в мальстреме зажигается крошечное новостное солнце.

Мы с Дженис следим за мерцанием зеленой искры на экране. Эта искра уже привлекла первых читателей. Кто-то просто заглядывает в контент, кто-то кидает ссылку знакомым. На странице регистрируются хиты. Мало-помалу посещаемость растет.

Мой отец делал ставки на Торо. Я сын моего отца.

Дети Морайбе

Элани никогда не видела кракенов, но в ее стране этих существ поминали часто. Кракены, прожорливые дети Морайбе, водятся за волноломами Безмятежной бухты. Они живут на большой глубине, пресмыкаются по дну, но порой всплывают поохотиться. Кракен запросто обовьет щупальцами парусник и раздавит. Мачты он ломает, как хворостины, а моряков проглатывает заживо.

Ловить кракенов пытались лишь самые упрямые и отчаянные храбрецы. Говорят, все же случалось изредка кому-нибудь возвратиться с детенышем Морайбе в трюме. Судно, от тяжести просев до якорей, входило в бухту и причаливало к Княжеской пристани, и удачливый добытчик выручал целое состояние за гору кровавого мяса.

Элани торговала устрицами на площади Хариуса, и ей доводилось видеть, как азартные моряки поднимали паруса и отправлялись ловить кракена. Но никто не приплывал назад с вожделенным трофеем. А большинство смельчаков и вовсе не вернулись.

За устрицами спускались повара из богатых домов Верхней улицы, что окаймляла бухту, протянувшись по белым утесам, и Элани всегда отдавала товар не торгуясь. После смерти отца она молилась Морайбе, просила помочь с ловлей и продажей устриц – пусть всегда их будет в достатке, чтобы ее с матерью не выселили из родового гнезда на Средней улице. Но каждый вечер возвращалась с выручкой, не окупавшей трудов.

Нередко она задерживалась на площади Хариуса до темноты и к дому брела уже в свете звезд. В такие вечера на рынке Элани слушала, как другие торговки рыбой меряются уловом и прибылью, как они прикидывают, сколько бы денег выручил шкипер, кабы доставил в порт полный трюм кракенины.

– Давным-давно, когда Хариус возвратился с добычей, я была на берегу, – сказала старая Берича, выхватывая из бочки последнюю рыбу боковуху.

Она отрубила голову, а тушку отдала повару Трайди Маурча.

– Князь устроил праздник. Хариус поднимался на гору, к княжескому дворцу, а девы бросали ему под ноги лепестки роз. За шкипером гуськом шли его матросы, каждый держал в руках сосуд, до краев наполненный ярко-красной кровью, или серым-пресерым ядом, или наичернейшими чернилами.

Чернила нужны любовникам, чтобы исписывать пергамент филигранью слащавых уверений в преданности до гроба. Кровь поставляется в спальни богачей – смешанная с вином, она сутки напролет не дает угаснуть жару похоти. Конечно же, находится применение и яду. Серая вязкая отрава, выжатая из щупальцев кракена, через ход для прислуги доберется до глупца, которому достало наивности поверить в нежную каллиграфию любви и обезуметь, узнавши правду. Яд кракена можно подлить в калагарийское вино, или в хмельной мед, привезенный с мыса Грабли, или в фарш для рыбы боковухи – и будет обманутый любовник биться в судорогах, харкать красной пеной и тщетно молить о пощаде.

Чернила, и кровь, и яд, и сладкое мясо, и толченые щупальца – все это не залеживается в портовых амбарах, а расходится по особнякам Верхней улицы. Выстроившиеся на беломраморных утесах, эти дома зоркими очами окон следят за торговлей в княжестве.

Элани никогда не видела кракенов, но ее мать поминала их часто. Синолиза с горечью проклинала тварей, забравших «Воробья» вместе со всей командой. Она рассказывала об отце, который запомнился Элани смеющимся чернобородым великаном.

Мать утверждала, что кракены всегда голодны. Эти существа – плоды злосчастного брака Морайбе и Буреликого, наглядное доказательство того, что нельзя заниматься любовью, ненавидя друг друга, ибо чудовищны будут плоды.

Кракены ненасытны, говорила Синолиза, и не только плоти людской алчут они, но и стремятся пожрать души.

Охотники на кракенов находятся всегда. Мужчина сходит с ума от жажды сказочной наживы. Он забывает все: жену и ребенка, любовь и жизнь. Кракен затуманит бедняге мозги, и тот возомнит себя новым Орином Хариусом, легендарным героем для будущих поколений. Сколько раз так бывало… В погоне за кракеном мужчина находит свою гибель, обрекая семью на страдания. Семья вынуждена переселиться из города на далекое пастбище. Несчастная женщина вынуждена искать нового мужа. А много ли желающих взять в дом нищую вдову с дочерью?

Кракены не только у моряков отнимают жизнь, но и у тех, кто по глупости своей этим морякам доверился.

Элани никогда не видела кракенов, но ее отец поминал их часто.

«Я видел их, Элани, – говорил он. – Своими глазами видел за бортом “Воробья”, да так близко – рукой мог бы дотянуться».

Он рассказывал о том, как «Воробей» угодил в самое пекло любовной битвы Морайбе и Буреликого, как парусник еле выбрался, набрав полтрюма воды через щели в обшивке.

«Всякий раз, когда набегала волна, я боялся, что мы черпанем носом и пойдем ко дну. Двое суток трепал нас жестокий шторм; двое суток без передышки мы откачивали воду. Яростно совокупляясь, Морайбе и Ванем смахнули за борт Томо и Релкина. Мы боролись с волнами Морайбе, сражались с порывами Ванема, и уже никому не верилось в спасение. Огромные волны, Элани, – выше наших мачт! Ветры мотали нас, как игрушку на бечевке! Все, что я мог делать, – это держать „Воробья“ носом поперек волны, снова и снова выскальзывать из объятий Морайбе. И каждый раз, когда мы взбирались на гребень вала, я думал, что эта удача – последняя…»