Панас Мирный – Гулящая (страница 2)

— Что-то отца нет?… Не дай Господи в поле захватит такое… — сказала Христя.

Приська чуть не вскрикнула. Слова дочери ножом полоснули по сердцу… Ветер сердито рванул так, что кровля затрещала, застучало в окна, заскулило в трубе тонко и жалобно — сердце у Приськи захолонуло.

Ночь спустилась на землю, серая, неприветливая ночь. Сквозь замерзшие стекла окон еле пробивался свет; в углах хаты сгустились тени, и вся она погрузилась в густой сумрак.

— Зажги хоть огонь! — грустно промолвила Приська.

Христя зажгла маленькую коптилку и поставила ее на выступ печи. Подслеповато, чадя вовсю, горел фитилек; ветер гулял по хате; сизое пламя колыхалось во все стороны, словно умирающий мигал померкшими глазами. Христя взглянула на мать и испугалась; с почерневшим лицом сидела она на нарах, подогнув ноги и скрестив руки на груди; повязка на ее голове сбилась набок; серые космы волос свисали, как засохшие будылья кукурузы; длинная тень ее колыхалась на отсыревшей стене.

— Мама! — крикнула Христя.

Приська подняла голову, глянула на дочь, да с такой тоской и болью… Христю всю обдало холодом от этого взгляда.

— Такой ветер в хате! Не протопить ли? — спросила Христя.

— Как хочешь, — ответила Приська, и снова голова ее опустилась на грудь.

Христя затопила печь. Весело замелькали светлые огоньки на тонких стеблях соломы, золотые искры залетали на черные челюсти печи, весь пучок вспыхнул ярким пламенем; оно осветило хату, заблестело на замерзших стеклах и начало угасать. Христя подбросила соломы… еще… и еще… Снова высоко взвилось пламя, осветив хату. Темным призраком казалась при свете пламени фигурка Христи; круглое молодое лицо, как цветок, разрумянилось, глаза сверкали. Огненные блики падали на пол, скользили по стенам, добираясь к перекладинам на потолке. В углу на жерди висит одежда — свитки, юбки, — отбрасывая черную тень; под ее покровом сидит Приська в той же позе; отблески пламени скользят по ее лицу, одежде — ей все равно; сгорбленная, понурившись, она будто прислушивается к буре, которая так страшно гудит и воет за окном. И кажется ей, что-то шелестит там, кряхтит, скребется, стучит. Вдруг послышался голос человека.

— А буря какая, Господи! — промолвила Христя.

— Тсс!.. — крикнула Приська, подняв голову. Лицо ее ожило, в глазах блеснула радость.

— Эй! Слышите? — доносится голос со двора.

Приська вскочила и бросилась в сени.

— Ты, Филипп? — спрашивает она, глядя сквозь изгородь на занесенную снегом фигуру.

— Что это у вас стоит на дороге? — допытывается голос.

— Кто там? — встревоженно окликнула и Христя.

— Это я.

— Кто — я?

— Грыцько Супруненко, сборщик. Пустите в хату… Вот это да! Ну и замело!

С помощью Грыцька корзину отодвинули в сени, и все вместе вошли в хату. Грыцько саженного роста, да еще в бурке с капюшоном, головой касался потолка.

— Здорово! — сказал он, сняв вместе с буркой и шапку и обнажив густое руно поседевших волос на голове, длинное, суровое лицо, насупленные брови, здоровенные замерзшие усы.

— Здравствуйте, — ответила Приська.

— С тем днем, что сегодня!

— Спасибо.

— Филипп дома?

— Нет его.

— Вот тебе и на! На черта и лучше! А мне его надо. Где же он?

— Да как поехал на ярмарку еще в Варварин день, так и не возвращался, — вздохнув, говорит Приська.

— На черта и лучше! — повторил Грыцько.

— А что вам?

— Что? Подушную! — грозно крикнул Грыцько, пройдясь по хате и ударив ногой об ногу.

— Не знаю, — помолчав, говорит Приська. — Когда вернется, скажу… Повез немного хлеба продать; если продал…

— Да я эту песню всюду слышу, — перебил ее Грыцько. — Черт понес их на ярмарку! А тут житья не дают: иди да иди! По такой погоде… ххе!

— Что же им так приспичило? — спрашивает Приська.

— Бог их знает!.. Вот несчастье!.. — почесывая затылок, произнес Грыцько. — Они там на ярмарках гуляют, водку пьют, а ты тут ходи да кланяйся…

Приська молчала. Она хорошо знала этого Грыцька: не было более горячего человека во всем селе. Рассердить его — что раз плюнуть; а если рассердился, так пристанет, как репейник. Лучше уж молчать. Грыцько молча ходил по хате, потирал руки, бил сапогом об сапог.

— А теперь еще плестись к Гудзю! Весь свет, вишь, обнищал, — сердился Грыцько. — Душу за них, проклятых, заложи!.. Да хоть бы деньги давали.

— Что ж, если нет денег, — тихо говорит Приська, — разве б люди не рады были отдать? А если и заработать нельзя?

— Брехня! — оборвал ее Грыцько. — Таков уж нрав лодырей, привычка такая чертова! Так повелось: ходи к ним по десять раз да проси, в ноги кланяйся!.. А нет того, что раз ты должен — отдай, что следует с тебя. Так нет же! Лучше в шинке пропью, чем в казну отдам.

— Было бы что отдавать, — усмехаясь, говорит Приська, — а не то что в шинок носить… Уже, сдается, что у кого было, все содрали… Доколе будут с нас драть?

— То не нашего ума дело… Сказано — дай, значит — отдай.

— Ведь и даванию конец должен быть… Уж все, что было, забрали… ягнят продали, свиней продали, одежду лишнюю… Остались — в чем душа держится. Доколе же его брать и откуда оно возьмется?

— Толкуй! Что тебе, поможет?… А ну, дай-ка, девка, огонька закурить, — подходя к печи, сказал Грыцько.

Христя достала ему жар.

— Как же ты его возьмешь? — крикнул Грыцько, показывая рукой на кучу пепла, в котором тлели угольки. — А с хлопцами небось проворна? — злобно ввернул он. — Давай пучок соломы!

Христя скрутила соломенный жгут, зажгла его и подала Грыцько.

— Так ты ж скажи Филиппу, чтобы беспременно принес деньги, — говорит Грыцько, раскуривая трубку. Огонь осветил его лицо, насупленные брови, серые злые глаза, скользнувшие по лицу Христи… Кажется, трескучий мороз не обдал бы ее таким холодом, как этот взгляд.

— Скажу, скажу…

— Ска-а-жу-у! — нараспев сердито повторил Грыцько, сплюнул, надел бурку и вышел из хаты.

— Учтивый дядька, нечего сказать. Ушел и даже не попрощался! — сказала Христя.

— Жди от Грыцька учтивости — дождешься! Он уже и людское обхождение из-за своей спеси забыл, — вздохнув, промолвила Приська и снова забилась в угол.

Тяжелая, саднящая тоска сдавила ей сердце, гнетущие мысли заполнили голову. Картины ее долгой жизни промелькнули перед глазами. Где ее радости, веселье? День-деньской работа, хлопоты, ни погулять, ни отдохнуть. А нужда какая была, такая и есть, с детства привязалась и не отвяжется… Все хорошее в сердце, живое в душе она, как червь, источила; и красота была, да незаметно поблекла; и сила неизвестно куда девалась; надежды увяли; осталось только одно — дочку пристроить, тогда и умереть можно… Без жалости, без печали, скорее с радостью оставила бы она этот мир: такой он горький, осточертевший, темный и неприветливый… Там — хоть вечный покой, а тут ни отдыха нет, ни одной отрадной минуты… Она и так долго протянула; другого бы раздавила такая тяжелая нужда и горе или заставила руки на себя наложить, а она все вытерпела, все превозмогла… Неудивительно, что в сорок лет поседела; глубокие морщины изрезали высокий лоб, избороздили некогда полное румяное лицо; высушенное и обесцвеченное беспросветной жизнью, оно стало желтым, как воск; стройный стан согнулся, сгорбилась спина и впала грудь, а юный жар в очах погас, потускнел, как вянет цветок на морозе. Глубокие занозы вогнала жизнь в сердце Приськи, страшным морозом сковало ей душу! Как мученица, сидела она теперь на нарах, и не хотелось ей глядеть ни на что, не хотелось жить; закрыв глаза, она тяжко вздохнула.

Буря выла, наполняя отчаянием душу, сердце, все существо Приськи.

— Вы бы легли, мама, отдохнули, — окончив работу, говорит Христя.

— Он уже не вернется сегодня, — глухо промолвила Приська. — И то — отдохнуть пора… — Вытянув свои синие корявые руки, она взобралась на печь. Суставы ее трещали, сама она все время стонала.

Христя проводила взглядом мать, и сердце ее захолонуло. Как она постарела, высохла, немощна. Неужели и ей суждено быть такой? Не приведи Господи!

Всю ночь будили Христю тяжелые вздохи матери, не раз слышала она и сдавленный плач.

— Мама, вы плачете? — допытывалась Христя.

Плач и вздохи на некоторое время замирали. И тогда слышней становилось жалобное завывание вьюги.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Недаром горевала Приська, недаром всю ночь не спала, то заливаясь горькими слезами, то тяжело вздыхая. Уже третий день миновал после Николы, а Филиппа все еще не было. Ежедневно бегала она к Здорихе разузнать, не вернулся ли ее муж. Пока Здора не было, надежда еще теплилась в ее душе, шевелилась на самом дне, согревала. А когда Карпо приехал и сказал, что Филипп, продав хлеб, ушел куда-то и больше ему на глаза не попадался, — ни жива ни мертва вернулась Приська домой. В голове у нее гудит, в ушах звенит, в глазах темно… Она не могла вымолвить ни слова; как слегла, так и пролежала, словно деревянная, до следующего дня.

Назавтра она пошла по селу расспросить у вернувшихся из города, не видел ли кто-нибудь ее Филиппа. Кнур сказал, что видел его в шинке; Грыцько Хоменко рассказывал, что встретил его в компании с Власом Загнибидой; Дмитро Шкарубский сказал, что в самый Николин день Филипп ушел из города. «Куда ты? — спросил Дмитро. Домой? Что, расторговался?» — «Расторговался», — ответил Филипп, ударив рукой по карману. «А не боишься, что метет?» — спросил Дмитро. «Это не про нас метет», — смеясь, ответил Филипп. «А про кого же?» — «Про тех, что в рыдванах ездят и боятся мороза». — И, захохотав, пошел прочь.