П. Зайкин – Книга семи печатей (страница 11)
Мог ли маркиз Этьен де Боклэр допустить такой финал? Умерщвлять племянника было ему неудобно, и он решил заточить его в тюрьму в собственном замке и строго наблюдать за юношей, чтобы тот не ускользнул из тюрьмы и как-нибудь не соединился с предметом своей страсти…
Бедные влюбленные были разлучены. Они были разлучены. Он был посажен в ту самую башню, в которой сейчас обитаете Вы, а она… могла изредка видеть его в окне башни…
Вы спросите, каков был конец этой печальной истории? Он был не менее печален: молодой человек просидел в заключении долгие годы (ему не удалось пережить дядю). И он так и умер в своей башне от туберкулеза — если тогда уже существовал туберкулез. Возможно также, что он уморил себя голодом, подобно своему предку, аббату Клодвигу… A она просто исчезла… Если хотите, дополните этот конец своим воображением.
Эта история самая длинная, мой друг. Остальное, что случилось в вашей башне…»
Но с меня было довольно и того, что я прочитал…
Теперь я знаю все… И я могу теперь сознательно отнестись к тому, что написано далее в моей рукописи и что так смутило меня… Да, это была трагедия, и что-то говорит мне, что трагедия эта еще не кончилась…
Что есть истина?
Ланглуа утром спросил меня:
— Вам нездоровится, сударь?
Я удивился.
— С чего вы взяли? Я совершенно здоров.
Но этот лицемер принял таинственный вид и сказал:
— Видите ли, мне показалось, что у вас нехороший вид… Вы плохо спите. И ничего не кушаете…
— Ну, так что ж?
— Я хотел предложить вам… Может быть, следует пригласить врача?
Я вспылил.
— Вы сошли сума, Ланглуа!
И, чего со мной никогда не случалось, я бросил нож и вилку и встал из-за стола в совершенном раздражении. У меня даже закружилась голова и забегали мурашки по спине. И задрожали руки…
Потом мне стало смешно. Чем провинился этот бедняга? Только тем, что заботится обо мне?
Но беспокоиться и заботиться обо мне глупо. Я здоровее, чем когда-либо. Мои ночные похождения только укрепляют мою энергию. Я еще никогда не жил такой полной и исчерпывающей жизнью, как теперь. Но я не люблю, когда ко мне пристают с пустяками…
Луна всходит теперь позднее и светит не так ярко. Но при ее неполном, фантастически задумчивом свете наши свидания с Кларимондой приобретают особенную прелесть.
Я переживаю необыкновенное счастье. Я сразу помолодел и превратился в пылкого юношу. Вероятно, то же самое испытывал доктор Фауст в первые дни своего чудесного превращения.
Иногда мне кажется, что я действительно участвую в каком-то волшебном театральном представлении — в опере, написанной каким-то величайшим гением. Окружающая обстановка кажется мне великолепной декорацией: высокая стена зелени, лунный свет, крупные яркие звезды в темно-синем небе, живописные, фантастически-величественные стены замка… И мы с Кларимондой, такие маленькие на фоне этой величавой обстановки, но такие великие и мощные по силе охватывающего нас чувства… От нас вздымается в беспредельную высоту громадная волна музыки, и мы тонем в ней и задыхаемся от счастья.
Она прижимается ко мне, и я слышу в ней биение жизни… И тогда все мои опасения, что Кларимонда привидение и обман моего повышенного воображения, разлетаются прахом… Она живая! Она гораздо более живая, чем тысячи людей, чем я сам… Скорее, я — привидение, которое показывается хозяину замка — Времени… А Кларимонда живая…
Я не знаю, как могло случиться, что она живая, но это так! Теперь я совершенно уверен в этом. Ибо я вижу и чувствую это…
Правда, во всем этом много странного и непонятного для моего ума, непривычного к этим новым для меня явлениям и ощущениям. Почему, например, мое общение с Кларимондой, при всей его реальности, отделено от остального моего бытия как бы какими-то ширмами? И затем: я живу вовремя моих свиданий с Кларимондой особенной повышенной жизнью, как бы расцвеченной и освещенной гигантским прожектором, но никак не могу уловить того момента, когда я ухожу из этой жизни в обычную жизнь… Между тем, мои встречи с Кларимондой вовсе не сон. Я всеми силами своего духа протестую против этого! Разве бывают сны, исполненные такой логичности, последовательности и реальности?
Нет, это не сон, а явь. Особенная прекрасная явь, которой я пока еще не нахожу объяснения…
Но что ж из того? Сколько веков люди наблюдали явления электричества и гипноза и не имели никаких точных объяснений этих явлений… Нужно ждать. Объяснение явится когда-нибудь потом. Наверное, человечеству предстоит еще много таких объяснений… Слишком обширно поле всего того, чего
…Я лег на скамью и положил голову на колени к Кларимонде. Она нежно перебирала мои волосы своими тонкими просвечивающими пальцами. Я не мог оторвать взгляда от ее прекрасного лица.
Мы долго молчали, прислушиваясь к музыке нашего счастья. Потом она промолвила:
— События повторяются. Я боюсь, что с нами случится то, что уже случилось однажды.
В ее голосе звучала печаль. Я вздрогнул.
— Что ты хочешь этим сказать, Кларимонда?
— Я чувствую, что наступает то же, что было
Я сжал ее маленькую ручку в обеих своих руках и, стараясь придать голосу беззаботный оттенок, возразил:
— Кто же может разлучить нас теперь?
Она молчала, тихо гладя мне волосы. Я заглянул ей в глаза и увидел, что она плакала…
Я воскликнул:
— Кларимонда, радость моя, зачем ты плачешь?
И продолжал более спокойным тоном:
— Что может случиться с нами дурного
— Возлюбленный мой, — прошептала Кларимонда, и слезы на ее глазах засияли ярче. — Я знаю только то, что мы вступили на прежний путь. То, что случится с нами, произойдет совсем иначе, но все-таки это будет то же самое…
Я спросил:
— Опять разлука? Опять окно в башне и тьма страдания?
Она кивнула головой.
— И дядя — этот злой дядя повторится?
Кларимонда вздрогнула:
— Он уже едет сюда…
Мне стало жутко.
— Кто он? Кого ты подразумеваешь под дядей?
Она молча показала на замок.
Я понял… Но, честное слово, это до такой степени нелепо, что скажи мне это кто-нибудь другой, а не Кларимонда, я снова пришел бы в бешенство.
Я воскликнул:
— Этого не может быть. Ты не знаешь его. Это мой лучший друг и притом в высшей степени культурный человек.
Кларимонда молча обвила мне шею и склонилась ко мне на грудь.
Я очнулся, как всегда, у себя в башне, за письменным столом.
Эти глупцы, кажется задались целью довести меня до настоящего бешенства. Тем хуже для них. Они увидят, на какие взрывы гнева я способен, когда меня выведут из себя…
Нахал и идиот Ланглуа отказался выдать мне ключ с собой. Наглый вздор! Маркиз сам писал мне, что ключ у Ланглуа.
Мне нужно найти в архиве кое-какие данные… Но все равно. Я не хочу иметь теперь никакого дела с этой челядью.
Но я должен сознаться, что и я не совсем умно вел себя с Ланглуа: в раздражении я бросил в него стаканом. Это вышло слишком демонстративно. Он по-ребячески испугался и даже убежал из столовой, словно я собирался зарезать его…
Во время обеда эта каналья прислуживала мне с преувеличенной заботливостью. Но ухитрился снова испортить мне настроение.
Он промолвил с приторной и хитрой улыбочкой:
— Маркиз послезавтра приезжает сюда. И тогда, конечно, ключ от архива…
Я был поражен. Маркиз приезжает? С какой стати? Ведь он категорически объявил мне, что ранее осени он ни за что не вернется в замок… Что это значит?
Я сдержанно промолвил: