П. Сергеич – Уголовная защита (страница 3)
В искусстве уголовной защиты надо всегда иметь в виду две цели: молодым людям необходимо научиться защищать, т.е. помогать подсудимым, но еще раньше надо научиться не вредить им, а именно: не делать таких ошибок, которых можно избегать. Совершенствоваться в искусстве защиты, превзойти его, если это вообще достижимо, можно, конечно, только в суде; но учиться на собственных защитах, другими словами, на шкуре подсудимого, нельзя.
При всем усердии и старании молодой защитник не может заранее предугадать все неожиданности процесса, все разнообразные капканы и ямы, ожидающие его на судебном следствии. Необходимо поэтому приучиться смотреть себе под ноги и во время замечать и узнавать опасность. Возможно это или нет? Отвечаю: надо поработать, и можно достигнуть многого. Молодой человек «провел» дело; несмотря на убийственные улики и отталкивающие подробности преступления, присяжные оправдали подсудимого; молодой защитник счастлив, товарищи поздравляют его, он идет домой, упоенный успехом, окрыленный надеждами. А между тем он ничего не сделал, а присяжные оправдали подсудимого по одной из тысячи «своих причин»: не понравился потерпевший, рассердил председатель и т.п.; единственное воспоминание, оставленное у них защитником – это ряд неловких вопросов свидетелям и несколько неслыханных и не сообразных со здравым смыслом положений в защитительной речи. Молодой человек едва не погубил подсудимого этими ошибками, но он не знает этого; он видит только свой успех, не замечая своих промахов. Как же научит его видеть их? Для этого есть средство, средство простое, хотя оно, вероятно, и не понравится многим.
Войдите в любое из уголовных отделений суда. На скамьях перед публикой всегда сидят несколько помощников. Они пришли поучиться, но они не учатся: они просто теряют время. Если бы один из них взял в руки карандаш и клочок бумаги и записал процессуальные ходатайства сторон, их вопросы, ответы свидетелей и существо речей обвинителя, защитника и председателя, он унес бы с собою очень интересный материал и, просмотрев его, удивился бы поучительным заключениям, которые сами собой станут очевидными для него. Он действительно поймет ошибки, допущенные участниками процесса; они станут осязательными для него, и он научится бояться их. А их должно бояться как огня.
Судебные заседания изобилуют этими поучительными примерами, ибо от ошибок не застрахованы и старшие судебные деятели. На выездной сессии разбиралось дело о покушении на убийство. Старый товарищ прокурора заметил у меня в руке карандаш и после прений, во время совещания присяжных, спросил меня, что я пишу. Я ответил, что записываю то, что заслуживает внимания, и преимущественно ошибки.
И у меня записываете? – спросил обвинитель.
Случается, – ответил я. – Вот сейчас записал, – и передал ему свою тетрадку. Он прочитал и покачал головой. Там было написано: «Мы, с юридической точки зрения, рассуждаем так, что для нас все равно, совершилось ли преступление или не совершилось, ибо мы, собственно, караем злую волю, насколько она выразилась в действиях подсудимого». Можно думать, что, если бы обвинителю не пришлось просмотреть этой стенограммы, он остался бы в убеждении, что высказал присяжным несколько веских юридических доводов.
Я сказал уже, что совет мой покажется неприятным; но для некоторых своих читателей прибавляю: испытайте его. Судебные заседания происходят часто, в столицах ежедневно. Пойдите в суд и постарайтесь записать как можно больше из того, что говорится во время заседания. Но не идите для этой цели на большие процессы; идите туда, где защитниками выступают такие же начинающие, как и вы. Будьте внимательны вообще, но более всего к защитникам. Записывайте
Если вам придется занести в свои заметки такой отрывок, вы уже, конечно, не повторите подобных рассуждений перед судом. Но надо закрепить замеченные ошибки на бумаге, иначе быстрокрылые слова исчезнут из вашей памяти.
Нет нужды записывать дословно речи защитников (в противоположность процессуальным ходатайствам и вопросам к свидетелям, где только дословная запись достигает цели). Запишите их содержание, т.е. сущность высказанных ораторами мыслей, и на досуге подумайте о том, что в них было лишнего, т.е. такого, о чем можно было умолчать без ущерба для защиты, и что было ценного, т.е. такого, чего сами присяжные не сумели бы сообразить. Первого окажется много, второго... Не стану предсказывать ваших выводов.
В значительном большинстве тех дел, в коих выступают начинающие, защитник не может помочь подсудимому ни на грош: но
Шестнадцатилетний мальчик вырвал у прохожего на рынке кошелек, семидесятилетняя старушка стащила на чердаке старую юбку, крепкий мужик задержан в лавке со здоровенным ломом и превосходным американским коловоротом; он судится в первый раз (потому что раньше не попадался), мальчик и старуха – в четвертый или пятый раз. Они жалки, присяжные могут их пожалеть и оправдать всех троих; но они осудят или оправдают их независимо от стараний защитника, потому что им придется решать только два простых вопроса: доказано ли, что подсудимый совершил грабеж, или кражу, или покушение, и можно ли отпустить его. Это они разберут и без защитника.
С другой стороны, предположим, что молодой защитник не сумел задать ни одного удачного вопроса свидетелям, что суд не удовлетворил ни одного самостоятельного его ходатайства и что под влиянием смущения он не мог произнести защитительной речи; но он указал на формальное препятствие к оглашению неблагоприятного для подсудимого показания неявившегося свидетеля. Всякий скажет, что он не был лишним на суде. Не будь его, подсудимый, не зная закона и не понимая значения показания, мог бы согласиться на его прочтение. Но этого мало. Я утверждаю, и со мною согласится любой из наших шести товарищей председателя в уголовных отделениях, что во многих случаях только это и требовалось от защиты: улики были простые и не требовали разбора, преступление было определено правильно, а в речи ничего, кроме общих мест, и быть не могло. Защитник отнял у обвинителя некоторое количество обвинительного материала. Он немного помог подсудимому и ни в чем не повредил ему. Это уже защита.
Слушая любого из наших начинающих адвокатов, можно сразу сказать, есть ли в нем задатки истинного успеха или нет. Есть многие очень молодые люди, которые легко приобретают уверенность в себе, внушительный тон, решительность приемов; после двух-трех небольших дел они кажутся опытными ораторами – в своих собственных глазах. Вы заметите в их речах и логику, и житейски справедливые мысли, и верное толкование основных правил процесса, а иногда и разумное самоограничение. Прослушав такую речь в устах совсем молодого человека, случайный наблюдатель вынесет самое лучшее впечатление. Но если ему придется еще раз услыхать этого оратора «с такой старой головой на стол молодых плечах» – so young a body with so old a head, – он будет очень огорчен: оратор повторяет от слова до слова ту самую умную и убедительную речь, которой в первый раз так удивил своего случайного слушателя. Этот последний огорчится еще более, когда по следующему делу в той же зале, перед теми же присяжными выступит другой молодой защитник и со скромной уверенностью, со спокойной убедительностью скажет... опять ту же самую умную, интересную и красивую речь от слова до слова. Но суд переходит к третьему делу; перед присяжными является еще один молодой защитник: в нем нет спокойствия и уверенности, он волнуется и робеет, то не договаривает, то повторяется, и так торопится, что трудно следить за его словами; скоро голос его совсем падает, и заключение речи представляет уже бессвязные слова. Наш наблюдатель в отчаянии: этот еще хуже первых двух. Следует постановка вопросов, последнее слово подсудимого и заключительные объяснения председательствующего. Он, как требует закон, разъясняет присяжным «свойство рассматриваемого преступления и общие юридические основания к суждению о силе доказательств», потом, всегда и неизбежно, как председатель у Толстого, наставляет их, что если они придут к убеждению, что подсудимый виновен, то должны признать его виновным, и если найдут, что он заслуживает снисхождения, то должны признать его заслуживающим снисхождения. С этими словами он заканчивает свое напутствие и собирается передать старшине присяжных вопросный лист; но в эту минуту один из судей наклоняется к нему и что-то шепчет. Председательствующий кивает головой и вновь обращается к присяжным. «Защитник подсудимого, – говорит он, – затронул в своей речи еще один вопрос, на который я должен обратить ваше внимание. Если я правильно понял г. защитника, он выразил сомнение в корыстной цели подсудимого; насколько я мог усвоить его точку зрения, он думает, что тот сорвал шапку с потерпевшего не для того, чтобы присвоить ее себе, а просто из озорства. Подсудимый, как говорят свидетели, был пьян; дело было на базаре, в праздничный день; в то же утро он уже успел, как мы знаем, разбить стекло в одном магазине и опрокинуть лоток с яблоками у торговки; потерпевшего он ударил кулаком; мы знаем, что шапка пропала, но, куда девалась она, неизвестно; продал ее подсудимый, пропил, потерял или у него в свою очеред вырвал ее какой-нибудь такой же озорник, мы не знаем. Я считаю себя обязанным разъяснить вам, что если предположение, которое, по-видимому, имел в виду защитник, справедливо, то подсудимый не может быть обвинен в грабеже; тогда он виновен только в буйстве, нарушении тишины и спокойствия; это не преступление, а незначительный проступок, предусмотренный ст. 38 уст. о нак. Защитник не просил о дополнительном вопросе по признакам буйства; поэтому суд и не предлагает вам его; но если бы вы пришли к заключению, что здесь не было грабежа, а было именно простое озорство, вы не лишены права, вы даже обязаны потребовать, чтобы суд поставил такой дополнительный вопрос». Присяжные уходят в совещательную комнату, но вскоре возвращаются в залу и просят поставить дополнительный вопрос. Через десять минут суд провозглашает резолюцию: подсудимый присужден к аресту при полиции на один месяц. По 1642 ст. улож. о нак. ему грозила каторга до шести лет. Речь была плохая, но защита оказалась превосходной. У этого молодого юриста есть будущее. Для таких людей, как он, настоящие заметки могут пригодиться; для них они и написаны.