Озан Варол – Думай как Илон Маск. И другие простые стратегии для гигантского скачка в работе и жизни (страница 3)

Я приехал в Америку по разным, но банальным причинам. Когда я был маленьким стамбульским мальчишкой, Америка казалась мне сказкой. Мое видение определялось эклектичным набором американских телешоу, переведенных на турецкий язык. Для меня Америка была Ларри из мини-сериала «Идеальные незнакомцы», который приютил своего восточноевропейского кузена Балки в чикагском доме, где они исполняли «танец радости», чтобы отпраздновать удачу. Америка – это «Альф» и семья Таннеров, которые дают приют пушистому инопланетянину со склонностью к поеданию кошек.

Я думал, что, если в Америке есть место для таких, как Балки и Альф, там может найтись место и для меня.

Я вырос в небогатой семье и всегда мечтал о лучших возможностях. Мой отец начал работать в шесть лет, чтобы помочь своему отцу, водившему автобус, и матери-домохозяйке. Он просыпался до рассвета, чтобы забрать свежие газеты из пресс-машин и продать их до начала уроков. Моя мать выросла в турецком селе, где мой дед был пастухом, а затем учителем в государственной школе. Вместе с моей бабушкой, которая тоже была учительницей, он кирпичик за кирпичиком построил школу, в которой они преподавали.

В моем детстве электроснабжение было ненадежным, и отключения электричества были ужасающе частым явлением для маленького мальчика. Чтобы меня отвлечь, отец придумал игру. Он зажигал свечу, брал мой футбольный мяч и показывал, как Земля (футбольный мяч) вращается вокруг Солнца (свечи).

Это были мои первые уроки астрономии. Так я и попался на крючок.

По ночам я мечтал о космосе с наполовину сдутыми футбольными мячами. Но днем я был учеником в глубоко конформистской системе образования. В начальной школе учитель не называл нас по именам – каждому студенту был присвоен номер, так же, как клеймят домашний скот для последующей идентификации. У нас были номера вроде 154 или 359 (я не буду раскрывать мой номер, так как он стал моим единственным банковским ПИН-кодом, и будьте прокляты советы о частой смене пароля). В школу мы ходили в одной и той же одежде – ярко-синей форме с накрахмаленным белым воротничком, – и у всех мальчиков были одинаковые стрижки.

Каждый будний день мы декламировали национальный гимн, затем давали стандартные ученические клятвы, в которых мы обещали посвятить свое существование турецкому народу. Послание было безошибочным: подчините себя, подавите свои отличительные качества и будьте как все для большего блага.

Обеспечение конформизма затмевало все остальные образовательные цели. В четвертом классе я однажды совершил тяжкий грех и не постригся вовремя, что немедленно вызвало гнев директора, жуткого человека, которому стоило быть тюремным надзирателем. Во время одной из своих инспекций он заметил мои чересчур длинные волосы и задышал, как запыхавшийся носорог. Он выхватил у девочки заколку и воткнул ее мне в волосы в знак позора. Это было возмездие за мой нонконформизм.

Конформизм в системе образования спас нас от худших недостатков, от надоедливых индивидуалистических амбиций мечтать о большем и изобретать интересные решения сложных проблем. Преуспевающие ученики не были ни белыми воронами, ни творцами, ни первопроходцами. Скорее всего, они продвигались вперед, угождая авторитетам и поощряя раболепие, которое пригодилось бы на производстве.

Эта культура следования правилам, уважения к старшим и заучивания наизусть оставляла мало места для воображения и творчества. Их я должен был культивировать самостоятельно, и прежде всего через книги, которые стали моим убежищем. Я покупал все, что мог себе позволить, аккуратно обращаясь с ними при чтении, не сгибая страницы и корешки. Я терялся в фантастических мирах, созданных Рэем Брэдбери, Айзеком Азимовым, Артуром Кларком, и опосредованно проживал жизни их вымышленных персонажей. Я поглощал все книги по астрономии, какие только мог найти, и обклеил стены плакатами с портретами таких ученых, как Эйнштейн. Благодаря старым кассетам Betamax Карл Саган говорил со мной через сериал «Космос». Я не совсем понимал, что он говорит, но все равно прислушивался.

Я научился программировать и написал сайт Space Labs – мое цифровое любовное письмо астрономии. На ломаном, элементарном английском я написал все, что знал о космосе. И хотя тогда мои навыки программирования не помогали мне ходить на свидания, позже они окажутся решающими в моей жизни.

Ракетостроение стало для меня синонимом побега. Моя судьба в Турции была предрешена заранее, а в Америке, где активно развивалось ракетостроение, возможности казались мне безграничными.

В семнадцать лет я достиг скорости освобождения[23]. Меня приняли в Корнеллский университет, где герой моего детства Саган когда-то преподавал астрономию. Я приехал в Корнелл с сильным акцентом, узкими европейскими джинсами и неловкой любовью к рок-группе Bon Jovi.

Незадолго до прибытия в Корнелл я изучил, чем занимается отдел астрономии. Я узнал, что профессор астрономии Стив Сквайерс руководил финансируемым НАСА проектом по отправке планетохода на Марс. Также он работал с Саганом, будучи аспирантом. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я отправил Сквайерсу свое резюме по электронной почте и выразил горячее желание работать на него, хотя у него и не было никаких вакансий. Я практически не надеялся – можно сказать, я жил молитвой[24] – но я вспомнил один из лучших советов моего отца: нельзя выиграть в лотерею, не купив билет.

Так что я купил его. Но я понятия не имел, во что ввязываюсь. К моему большому удивлению, Сквайерс ответил на мое письмо и пригласил на собеседование. Отчасти благодаря навыкам программирования, освоенным в старших классах, я получил скромную работу в качестве члена оперативной группы в программе, которая должна была отправить на Марс два планетохода, названных «Спирит» и «Оппортьюнити»[25]. Я трижды проверил свое имя в ответном письме, чтобы убедиться, что это не какая-то ужасная канцелярская ошибка.

Всего пару недель назад я был в Турции и мечтал о космосе. Теперь же я занял место в первом ряду. Я вызвал своего внутреннего Балки и исполнил танец радости. Для меня надежда, которую должна была представлять Америка, – ее дух и ее возможности – больше не была простым клише.

Я помню, как впервые вошел в так называемую комнату «Марс» на четвертом этаже корпуса космических наук в Корнеллском университете. По всем стенам были развешены схемы и фотографии поверхности Марса. Это была безобразная комната без окон, освещенная унылыми, вызывающими головную боль флуоресцентными лампами. Но мне там очень нравилось.

Мне нужно было быстро научиться мыслить как ракетостроитель. Первые несколько месяцев я провел, внимательно прислушиваясь к разговорам, читая горы документов и пытаясь расшифровать значение многих новых аббревиатур. В свободное время я работал над программой «Кассини-Гюйгенс», которая отправила космический корабль на исследование Сатурна и его окрестностей.

Со временем мой энтузиазм к астрофизике стал угасать. Я начал ощущать сильное несоответствие между теорией, которую изучал на уроках, и практическими аспектами реального мира. Меня всегда больше интересовала прагматическая практика, чем теоретические построения. Мне нравилось изучать мыслительный процесс, который был в ракетостроении, но не суть занятий по математике и физике, которые мне приходилось посещать. Я был похож на пекаря, который любит раскатывать тесто, но не любит печенье. Некоторые ребята разбирались в этом гораздо лучше меня, и я полагал, что навыки критического мышления, приобретенные мной на собственном опыте, могут найти более практическое применение, чем заученная работа по повторному доказательству того, почему E равно mc².

Хотя я продолжал свою работу над исследованиями Марса и Сатурна, я начал изучать и другие варианты. Меня гораздо больше привлекало строение общества, и поэтому я решил поступить на юридический. Мама очень обрадовалась, потому что ей больше не придется поправлять своих подруг за то, что они просили ее сына-астролога интерпретировать их гороскопы.

Но даже поменяв траекторию, я взял с собой набор инструментов, который приобрел за четыре года в астрофизике. Используя те же навыки критического мышления, я закончил обучение не только с высшими баллами на курсе, но и с самым высоким средним баллом за всю историю факультета. Выпустившись, я получил желанную должность секретаря Апелляционного суда по девятому округу США[26] и два года занимался юридической практикой.

Затем я решил преподавать. Я хотел привнести в образование знания о критическом мышлении и творчестве, полученные мной из ракетостроения. Вдохновленный своим разочарованием в конформистской системе турецкого образования, я надеялся дать своим студентам возможность мечтать о большем, подвергать сомнению и активно участвовать в формировании быстро развивающегося мира.

Понимая, что мой охват в классе был ограничен только зачисленными студентами, я запустил онлайн-платформу, чтобы поделиться этими идеями с остальным миром. В своих еженедельных статьях, достигающих миллионов просмотров, я пишу о вызове общепринятым нормам и о переосмыслении статус-кво.

По правде говоря, я понятия не имел, куда иду, пока туда не пришел. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что конец был здесь с самого начала. Все это время в моих самых разных занятиях безошибочно прослеживалась общая нить. С переходом от ракетостроения к юриспруденции, а затем к писательству и выступлениям перед различными аудиториями, моей главной целью была разработка инструментария для мышления ракетостроителя и передача этого знания другим. Перевод неуловимых понятий на простой язык часто требует, чтобы кто-то извне заглянул внутрь – кто-то, кто знает, как мыслят ракетостроители, и может анализировать этот процесс, но достаточно абстрагирован от их мира.