Ойлин Нокс – В небе над поездом парили медузы (страница 11)

Брам Квал принесла поднос: большой, цвета первого яблока, еще не спелого, но уже подбирающегося к этому этапу. Три тарелки, три наполненных стакана. В каждой внушительные порции всякого разного, чтобы распробовать. В самом центре лежало нечто розовое, такое нежное на вид, беззащитное.

– Что это? – Ирэн смотрела на нечто с любопытством, не испытывая отвращения или страха. Брам Квал улыбнулась, на этот раз более естественно.

– Это наше фирменное. Особый сорт, редчайший. Только в этом вагоне и только для вас, госпожа Ирэн, – проговорила проводница, чеканя каждое слово, как будто лично подбирала их в словаре. – Это маринованная медуза.

Ирэн наклонилась вперед, касаясь пальцем ценного деликатеса.

– Почему только для меня?

Мужчина не проявлял к ней интереса. Лишь однажды удостоил взглядом, сперва тарелку, а потом и ее саму, но не сказал ни слова. Его заботила дочь, которая теперь отказывалась есть.

– У нас существует поверье, что есть определенные гости, кого стоит угощать этим. Тела, чьи души неспокойны, получают шанс сделать вдох и выдох.

Ирэн посмотрела в глаза проводнице, но не увидела никаких намеков. Откуда та могла знать об ее душе, о тех метаниях и боли, неуверенности и сомнениях? Откуда бы она узнала про неспокойное состояние, если только не видела насквозь?

Страшно, глупо, нелепо и непонятно.

Девушка перестала смотреть по сторонам. Отец сумел победить упрямство дочери, соблазнил ее вкусной хрустящей корочкой мяса, приговаривал что-то ласковое и рассказывал о каких-то дальних странах. Там жили только дети и они правильно питались, ели много и вкусно, пили соки и лимонады, жили своей жизнью. Но не было там взрослых, которые бы помогли им. Вот и приходилось детям жить на улице, накрываясь коробкой, чтобы спастись от дождя.

Ирэн слегка поморщилась, как от резкой головной боли. История эта казалась ей знакомой. Настолько, что девушка словно вживую видела эти потрепанные коробки, промокшие от настойчивых капель дождя, сметающих все на своем пути. Ей мерещились сотни и тысячи пар глаз, полных отчаяния, боли, где-то даже надежды. Тихие всхлипы, слабые стоны. Хотелось помочь всем и сразу, но стоило Ирэн сделать хотя бы шаг, как иллюзия рассеивалась.

Она отправила в рот сочно поджаренную картошечку, такой блестящей и хрустящей, с золотящейся от масла корочкой. Мелко-мелко нарезанная зелень, щедро посыпанная сверху, напоминала прощание осени с летом. Словно теплая пора еще пыталась о себе напомнить, но сентябрьская роскошь уже вступила в свои законные права ветреного наследника. Изумрудная пыль казалась лишь жалкой попыткой передать привет.

– Я не хочу это есть! Я не хочу слушать эти глупые истории!

Ирэн подняла глаза, посмотрела на ребенка, который вновь насупился. Ей послышались знакомые нотки. Все в этом купе напоминало о прошлом, как будто специально. Как будто само купе являлось шагом назад, в детство. Девушка помотала головой, попыталась отогнать наваждение. Ей не хотелось туда, не хотелось снова прикасаться к тому, что давно сгинуло в дебрях памяти.

Чувствуя себя чужой в этом мгновении времени, Ирэн хотела уже встать и уйти. Покинуть купе, спрыгнуть с поезда на ходу, чтобы погрузиться в пучину небытия.

Но перехватила взгляд ребенка.

Большие, нет – огромные глаза, наполненные светом и невинностью, не тронутые взрослыми проблемами, не познавшие боли утраты и горечи расставаний. Глаза, как утреннее море, прозрачные и чистые, не омраченные грязью. Девочка, как сам свет во плоти, озаряла собой все вокруг, делая мир ярче и теплее.

И Ирэн осталась, обнимая себя руками.

– Гавань Разбитых Сердец, – объявил ровный голос проводницы. Он разнесся по всем вагонам, напоминая о движении поезда. Они по-прежнему неслись вперед, рассекая время и пространство, дыша каждым вагоном, меняя образы за окном.

Ирэн вышла в коридор, опираясь ладонями на поручень. Холодный, как первый лед, он легонько подрагивал. Словно ему самому было не по себе. Девушка провела подушечками пальцев по металлу, нежно поглаживая. Почувствовала, как дрожь утихла.

Поезд распахнул свои голодные двери, но на перрон никто не вышел. Ирэн видела лишь полупрозрачные силуэты, которые медленно направлялись в их сторону. Внутри каждого алело нечто непонятное, смятое, поломанное.

– Кто это? Что это?

– Разбитые сердца, госпожа Ирэн. Эти души вкусили всю боль разбитого сердца, и не нашли в себе силы двигаться дальше. Они так и не поняли, что на одном человеке свет клином не сошелся, – Брам Квал говорила четко, но без эмоций. Будто выучила простые истины, которыми охотно делилась. – Они не знают, что поломанное сердце можно исцелить.

– А у вас оно разбито? – Ирэн повернула голову в сторону проводницы.

– У меня – нет. Но ваше, госпожа Ирэн, на грани.

Девушка склонила голову набок.

Силуэты приблизились, стали подниматься в поезд, но в другой вагон. Дрожь прошлась по всему составу, давая пассажирам прочувствовать шлейф печали.

– А это кто? – Но проводница уже ушла.

Из поезда вышла девушка. Нет. Это была молодая женщина.

Золотистые волосы развевались на ветру, еще слабом и неуверенном, но с характером погодного хулигана.

Она подняла голову, вскинула глаза и посмотрела на яркое, палящее солнце. Лучи лизнули ее зрачки, обжигая, но женщина не среагировала. Тонкое, хрупкое тело словно начало растворяться, теряться за пределами вагона.

Ирэн прильнула к окну, жадно всматриваясь в незнакомку. Та повернула голову и улыбнулась. Грустно, с болью, с затаенной обидой. Словно именно она, Ирэн, была во всем виновата. Но нет. Они даже не были знакомы. Девушка была уверена, но на одно мгновение ей показалось, будто она видела уже этот взгляд, брошенный через плечо. Может быть давно, очень давно.

– Госпожа Агата покинула поезд! – объявила Брам Квал и прошла по коридору, проверяя купе. Остановилась рядом с Ирэн, вместе с ней смотря на женщину, которая сошла.

– Почему она вышла здесь? – спросила девушка, не поворачивая головы.

– Иногда самые близкие люди причиняют самую сильную боль, – ответила Брам Квал будничным голосом того, кто учил наизусть большое стихотворение. Без выражения, без чувств. Она произносила слова, складывая буквы вместе как математик числа. Одна подходила другой, вторая – третьей. Так до бесконечности. – И приходится уходить, чтобы мир не рухнул окончательно.

Ирэн не понимала. Ничего не понимала. Уверилась лишь в одном – незнакомка была ей знакома. Имя женщины ни о чем не говорило, но тому виной память, которая не держала ничего.

Девушка прижала ладонь к окну. Оно оказалось живым, теплым, мягким. Легонько прогнулось под прикосновением, сохраняя отпечаток руки.

– Почему ты уходишь? – крикнула Ирэн, не надеясь, что женщина услышит.

Она и не слышала, но запоздало повернула голову снова, ища кого-то глазами. Взгляд сочно-зеленых, по-ведьмински прекрасных глаз, скользил от одного крохотного окна к другому. Но никого не находил. И тогда Агата вздохнула, оседая прямо на перрон. Она сложила руки на коленях, грустно теребя тонкие, полупрозрачные пальцы.

– Я не хотела тебя бросать, – зашептала она громко. Ирэн слышала ее даже через закрытое окно, через вечность, что их разделяла. Слышала и смотрела, жадно ловя каждое движение губ.

Поезд вздрогнул, зашевелился, ожил. Готовился двигаться дальше, но Ирэн так сильно хотела узнать, в чем же дело, что бросилась к выходу. Двери упрямо не открывались, не поддавались ее настойчивым ударам кулаками.

– Я хотела любить тебя, но ошиблась. Сделала глупость. Предала. За то и поплатилась, – продолжала бормотать Агата, не смотря ни на кого. И Ирэн продолжала слышать ее голос. Казалось, что он звучал в голове, проникал в сознание. Девушка упала на колени, дергая дверь.

Поезд покачнулся, плавно дрогнув на рельсах.

– Моя дочь. Моя дивная, нежная дочь. Я увижу тебя однажды снова. Ты простишь меня когда-нибудь. На твоей руке такая же родинка – в форме перечеркнутого месяца, только у меня он смотрит налево, а у тебя направо.

Ирэн не сводила глаз с безумной матери, которая шептала слова для своего ребенка. Ребенка, который никогда не услышит этих слов, и она не понимала, для чего это, кому предназначено.

– Вам стоит вернуться в купе, госпожа Ирэн, – произнесла Брам Квал, возникнув за спиной. Девушка не пошевелилась, не сводя взгляда с женщины, которая все еще сидела на перроне, но постепенно удалялась, становилась крохотной точкой в огромной вселенной, пока вовсе не исчезла.

Поезд нырнул в ночь, словно погрузился в желе, лениво протискиваясь сквозь него.

Ирэн поднялась на ноги, перестав дергать дверь, и повернулась к проводнице.

– Дочь ведь не услышит слов матери, – прошептала она с горечью. Было больно осознавать, что где-то там был ребенок, который ждал мать, но так и не дождался. Ни матери, ни последних слов. Который, возможно, вырастет без нее, чувствуя внутри себя прожигающее одиночество, затягивающую пустоту без материнской любви. Ребенок, которому суждено всю жизнь оправдываться, почему мамы нет рядом.

Ирэн прошла мимо проводницы и вернулась в купе, вжимаясь в угол. Ей не хотелось смотреть на усатого отца и его маленькую дочь, которая отвлеклась на синего медведя с большими желтыми глазами. Как два желтка, они смотрели прямо в душу, пока девочка щупала меховые бока. Она дергала лапы, мяла хвост и радостно улыбалась.