Овидий Горчаков – Падающий дождь (страница 30)

И тоже в первую очередь косят детей древние спутники войны — чума и холера.

Как же откликнулась Америка на леденящие кровь откровения Пеппера и Спока?

Правительство Джонсона объявило, что для ВВС заказано сто миллионов фунтов напалма Б. Этот новый напалм гораздо прочнее пристает к человеческой плоти, дольше горит, почти так же эффективен, как белый фосфор. Сто миллионов фунтов! Этого количества хватит, чтобы сжечь всех уцелевших детей Вьетнама, Северного и Южного.

Останется для детей и других стран!..

Одновременно объявлено, что разработаны новые газы, поражающие нервную систему, весьма доброкачественные газы.

В Америке и Европе масса благотворительных организаций, немало чувствительных миллионеров-филантропов. Так почему же не раскошелятся страны западной цивилизации, чтобы помочь невиданному и неслыханному горю вьетнамских детей?

Но ведь они не жертвы коммунистов. К тому же они, извините, цветные!

Швейцарская благотворительная организация «Земля людей» попросила президента Джонсона разрешить ей перевести группу обожженных и раненых детей Южного Вьетнама в больницы Европы. Представитель Белого дома мотивировал отказ тем, что нельзя-де разлучать детей с их родными. Неужели в Белом доме не знают, что уже треть детей в больницах Южного Вьетнама составляют круглые сироты или беспризорники.

Белый дом отказал «Земле людей» и во второй просьбе: предоставить транспортные самолеты американских ВВС для перевозки в Европу обожженных и раненых вьетнамских детей.

Такой же отказ последовал и от хозяев коммерческих авиалиний — эти опасались, вероятно, испортить настроение пассажирам, посади они изувеченных детей на свободные места.

Какое дело Америке до трагедии детей Вьетнама, где напалм и еще более ужасный белый фосфор падают с неба, как муссонный ливень, где воздух наполнен «гуманным» газом и цветы вянут, не распустившись, от опылителей-гербицидов, где дети отроду не знают мирной жизни и с первыми проблесками сознания, открывая мир, узнают страх, отчаяние, нечеловеческие муки и смерть!

«Белый дом призывает к новой эскалации войны во Вьетнаме!» — кричат газеты. О детях Вьетнама они молчат.

— От одного работника ЦРУ, — сказал капитан Грин капитану Гранту, — я слышал, что из Японии во Вьетнам переведена 406-я медицинская лаборатория. А эта лаборатория — мобильный исследовательский институт химической и бактериологической войны.

— Это уже давно зашло слишком далеко! — с волнением проговорил Грант. — Неужели ничего нельзя сделать?!

Все последующие дни раздумывал Грант над рассказом Джина Грина. Еще больше, чем чудовищная картина страданий детей Вьетнама, угнетали его равнодушие, инертность, апатия американцев.

Неужели школа, колледж, газеты, радио, телевидение, весь мощный аппарат официально-патриотической пропаганды превратил большинство его сограждан в моральных уродов? Умственно кастрировал их? Перерезал, как при лоботомии, нервы, передающие ощущения боли, уколов совести, необратимо отняв способность к раздумью, сопереживанию и сочувствию, оставив лишь скотское равнодушие и безразличие! Неужели этот великий хирург — Пропаганда — с ассистентами Эгоизмом и Повседневностью могут произвести массовую лоботомию, умственно кастрировать целую нацию?

Иначе почему неслыханные злодеяния американской военщины в Индокитае не вызвали бури возмущения, всенародного протеста, не привели к политическому кризису, не свалили правительство?

Ничего такого не происходит. Более того, большинство американцев продолжают считать, что живут в лучшей в мире стране, самой гуманной и демократичной, в бастионе «свободного мира», армия которого героически сражается за демократию в Азии.

Грант поделился своими горькими раздумьями с новым другом. Джин Грин был настроен как будто менее пессимистично.

По его мнению, эхо американских бомбежек не смолкло, не сгинуло над безбрежной океанской пучиной, не заблудилось, не пропало где-нибудь в Аппалачских или Скалистых горах, а раскололо Америку. Внешне как будто все по-старому, жизнь вроде мало изменилась под сенью крыльев американского орла, но трещина между «ястребами» и «голубями» пошире и поглубже Панамского канала. Конечно, «голуби» пока намного слабее «ястребов». Но дует, набирая силу, ветер перемен. Может быть, президент вспомнит теперь суровое предостережение Линкольна, говорившего, что можно долго обманывать часть народа, можно недолго обманывать весь народ, но нельзя долго обманывать весь народ!

— Ты говоришь, что у нас мало мыслящих людей, — сказал, выслушав капитана, Грант. — Но ведь нужно быть просто нормальным человеком, чтобы понять, что здесь, во Вьетнаме, мы сжигаем свои идеалы напалмом, бомбим свою мораль шариковыми бомбами, расстреливаем ракетами свою совесть!

— Нормальный человек! — усмехнулся печально Джин Грин. — Когда судили убийцу шести миллионов — Эйхмана, то шесть видных психиатров плюс священник нашли, что Адольф Эйхман абсолютно нормальный человек! А один психиатр глубокомысленно заметил, что Эйхман нормальнее, чем он сам. Эйхман не распутничал, не воровал, любил собственных детей. Правда, есть разница между нами и нацистами, но и она не говорит в нашу пользу. Во время отпуска в Штатах я видел наши зверства во Вьетнаме в хронике по телевизору и в кино, а Гитлер свои зверства держал, как правило, в глубокой тайне. В Америке у нас больше беспокоятся о жертвах автомобилизма, чем о гибели наших солдат за двенадцать тысяч миль от дома, а потерям вьетнамцев только радуются!

— Что же делать?! — в который раз спросил Грант.

— Есть только один выход, — медленно ответил Грин. — Плюнуть на все соображения престижа и вернуться к себе домой! Ведь именно так сделал Георг III, махнув рукой на американские колонии!

— Ну, а что мы, ты и я, можем сделать? — нетерпеливо спросил Грант.

— Любопытно, что были такие офицеры и даже британские генералы, которые еще до решения его величества Георга III отказались воевать против американских гуков, — со вздохом ответил Грин. — Но я лично на такой шаг пока не способен. Мечтаю пока об одном: поскорее отслужить, выйти живым из этой грязной войны и вернуться к моей медицине!.. Вижу, что и ты не созрел для большего. Таких, кому осточертела эта интервенция, здесь хоть отбавляй, но все они, как заведенные, делают свое дело и не забывают расписаться в получении жалованья.

Странные разговоры вели эти два американских офицера, командиры «зеленых беретов», на пляже Ня-Чанга под доносившиеся издали песни рыбаков и сампанщиков.

Грант еще цеплялся за обломки утраченных иллюзий:

— Плюнуть на престиж? Да это опозорит наш флаг!..

— Флаг! Престиж! — возражал Грин. — Сколько войн породил, сколько миллионов людей уже погубил ура-патриотизм. Что касается престижа, то уважаемый журнал нашего британского союзника «Нью-Стэйтсмен» так писал: «Последние, остатки морального авторитета США во Вьетнаме со свистом вылетели в бомболюки». А старик Уолтер Липпман, самый дальновидный из наших обозревателей, сказал еще более определенно: «Это самая непопулярная война в американской истории». И вот еще: по Канаде прокатилась волна возмущения. Выяснилось, что наши знаменитые зеленые береты шьет фабрика в Торонто.

Грин вдруг невесело хохотнул.

— Эх, Джонни, старина! А ведь все эти разговоры вряд ли помогут тебе залечить твой нервный шок!

— Ничего! — с мрачной решительностью произнес Грант, глядя на лунную дорожку, убегавшую в морскую даль. — Зато они помогут мне написать мой отчет.

XI

«В 1968 году из американских вооруженных сил дезертировало 53 357 военнослужащих. Каждые десять минут дезертировал один военнослужащий. Количество дезертировавших в прошлом году солдат и офицеров эквивалентно численности трех с половиной боевых дивизий. Как известно, значительный рост дезертирства связан с недовольством военнослужащих войной во Вьетнаме».

В первую очередь по требованию начальства капитан Грант написал от руки восемь писем. Никогда в жизни не приходилось ему так насиловать себя, писать с таким отвращением к тому, что писал, и к самому себе. Его буквально воротило теперь от пафосного пустозвонства. С таким же злобным отвращением, помнится, он глядел на вспоротую кинжальным штыком банку консервов, оказавшихся гнилыми. Но эту свою писанину он не мог забросить в кусты.

Из штаба ему зачем-то привезли несколько пачек запечатанных писем. Красно-синяя окантовка длинных конвертов, штамп авиапочты, марки с портретами президентов. Матери, жены, невесты писали любимым. Писали Честэру, Харди, обращались к покойникам, называя их ласкательными именами. «Мы молимся богу о твоем здравии, Малыш!..» «Ты напрасно подозреваешь меня в неверности, дарлинг!..» В штабе проштемпелюют все эти письма печатью с четырьмя словами: «Адресат убит в деле» — четыре слова, объясняющие все и ничего. Им бы послать фотографию мертвого Честэра или умирающего Харди!..

При всем отвращении к фальшивым словесам он искренне сочувствовал адресатам — родителям восьми погибших «зеленых беретов» из команды А-345. Вместо живого сына они получат от департамента обороны «золотую звезду» из картона, которую по обычаю вывешивают в окне дома.

Других убитых здесь, во Вьетнаме, потрошат, бальзамируют, упаковывают в цинковые гробы и, стыдливо прикрыв звездно-полосатым знаменем, отправляют через Манилу и «Золотые ворота» Сан-Франциско на родину. Там родственники простятся с прахом бойца против коммунизма и предадут тело земле на Арлингтонском национальном военном кладбище. Но от этих восьми парней ничего не осталось. Кроме разве пропотевших зеленых беретов, сданных перед вылетом на склад.