Овидий Горчаков – Лебединая песня (страница 5)
— Располагайтесь! — хрипловато шепчет капитан.
Он еще раз оглядывает лес, землю. Важно не остановиться в намеченном для рубки квартале леса или там, где немцы пасут скот, косят сено, собирают ягоды…
Самый «старый» в группе — белорус Юзек Зварика, ему почти тридцать лет, вытирает ладонью потные, с рыжеватой щетиной щеки, осторожно зажимает нос пальцами, сморкается.
— Ш-ш-ш! — тикает на него капитан. — Разговаривать, шуметь, вставать запрещаю.
Аня и Зина не слышат этих слов. Они, обнявшись, спят.
Во сне Аня перенеслась домой, в Сещу. Сещу бомбили, и все они: Аня, мать, отец, сестренки — бежали под обстрелом по горящему поселку…
Почти два года наводила Аня Морозова советские самолеты на гитлеровскую авиабазу в Сеще, руководя советско-польско-чехословацкой подпольной организацией…
После того солнечного сентябрьского дня, когда «тридцатьчетверки» 50-й армии ворвались в разрушенную, дымящуюся Сещу, Аня, не переводя дыхания, взялась за новую работу. И всякий труд, даже самый черный и, казалось бы, неблагодарный, радовал ее — в Сещу возвращалась жизнь. Надо было устроить семью, прокормить ее: отец ушел в армию, больной матери хватало хлопот с сестрами. Руки у Ани были в мозолях, но она отдыхала душой. Все радовало ее в освобожденной Сеще — и первые краснозвездные «ястребки» новых марок на аэродроме, и книги Гроссмана, и стихи Симонова, открыто лежащие на столе, и то, что мама бросила в печку табличку с надписью «Только для немцев». Ее не смущали даже те косые взгляды, которые бросали на нее и Люсю Сенчилину иные сещинские старожилы — не могла же она, в самом деле, показывать каждому свой новенький комсомольский билет, выданный Дубровским райкомом ВЛКСМ 12 января 1944 года.
Аня поступила на должность учетчицы в отделе снабжения штаба строительного управления ИКВД.
Как будто все шло у Ани хорошо, но потом тот покой, о котором она мечтала два страшных года немецкой оккупации, начал понемногу тяготить ее. Сразу после освобождения Сещи ее звал в разведку Иван Петрович Косырев, но Аня не могла тогда уйти из Сещи, оставить больную мать с тремя сестренками… Читая не немецкие, а советские газеты, слушая не берлинское, а московское радио, узнавая об освобождении все новых городов и о жарких боях польских и советских партизан в Липских лесах в Польше, Аня подолгу задумывалась, все чаще вспоминала пережитое. Ее тянуло в поле, где еще валялись дюралевые обломки «юнкерсов», взорванных в небе партизанскими минами; она шла к железнодорожной насыпи — туда, где под откосом лежали, ржавея, останки вагонов из эшелона, подорванного участником их группы поляком Яном Маленьким, Когда высоко над раззолоченными осенью дубовыми уремами Ветьмы и над красавицей Десной пролетали на юг дикие лебеди, Аня глядела с неясной тоской им вслед и чувствовала себя прирученным, с подрезанными крыльями лебедем, который, слыша трубные клики своих улетающих братьев, тревожно бьет крылами и силится взлететь, чтобы угнаться в синем поднебесье за белой стаей. Впереди у стаи — неведомые опасности, далекие расстояния, снеговые тучи и злые вьюги…
В канун войны порой казалось ей, будто настоящая, кипучая жизнь проходит мимо «делопута» Морозовой. Руководя подпольем, она чувствовала себя в самой гуще настоящей жизни, в самом центре событий. А теперь, когда прошла первая радость освобождения, она призадумалась: так ли, как надо, она живет?
С нарастающим нетерпением ждала писем от боевых друзей по подполью; тосковала по полякам Яну Большому, Стефану Горкевичу, по чеху Венделину Робличке, по Паше Бакутиной, по всем боевым друзьям. Наконец пришло письмо от Яна Тымы. Он писал, что вступает в ряды 1-й Польской армии, и сообщал, что солдат Стефан Горкевич пал смертью храбрых под Могилевом. Потемнела Аня, стала совсем молчаливой…
В декабре нежданно-негаданно появилась в Сеще Паша Бакутина, пополневшая, красивая, в новенькой военной форме с погонами.
— Приехала погостить у вас тут денька два, — немного важничая, заявила недавняя подпольщица подругам. — Служу в особой воинской части, собираюсь лететь в тыл врага. А больше, девочки, не спрашивайте, ничего не скажу. Военная тайна!
Но как могла таиться Паша от своего прежнего командира — от Ани?
Выведала у нее Аня, что в деревне Ямщина под Смоленском стоит разведывательная часть, в которой служит Паша, и что там же готовится к новому заданию старший лейтенант Косырев, прежний Анин командир.
Это известие очень обрадовало Аню. Она чувствовала себя виноватой перед Люсей Сенчилиной, да и многими другими подпольщиками и связными, которым все еще не выхлопотала партизанские справки.
И вот она, взяв с собой Люсю, едет в Ямщину, разыскивает Косырева — давай-ка, Иван Петрович, справки всем сещинским подпольщикам, и никаких гвоздей!
Иван Петрович и сам понимал — виноват, давно, по совести говоря, надо было выписать эти самые справки сещинцам, да руки не доходили. Чтобы как-то загладить вину, он устроил целое пиршество. Пригласили, конечно, и Пашу Бакутину и недавнего руководителя рославльской подпольной группы — Аню Полякову. Привел Иван Петрович своего начальника — майора Стручкова. На его плечах непривычно поблескивали золотом погоны со звездочкой и двумя просветами. В тот зимний вечер впервые встретилась Аня с этим майором из штаба фронта.
Майор не только принес подпольщицам справки, но и выплатил каждой немалую сумму в качестве денежного содержания. Аня обрадовалась деньгам — семья Морозовых с четырьмя иждивенцами жила несытно.
Допоздна пели партизанские песни. Вспоминали, как тайно составляли карту фашистской авиабазы, как минировали самолеты, помянули погибших, выпили за здоровье живых друзей — поляков и чехов…
Пили московскую особую, открыли «второй фронт» — банку американской свиной тушенки, закусывали двухвершковым армейским салом и копченой колбасой.
К Ане подсел майор Стручков. Он, видно, знал, что эта простая и тихая с виду девушка и была душой сещинского подполья. Подполья, которое за два года нанесло такой урон гитлеровцам в живой силе и технике…
На обратном пути из Смоленска в Сещу Аня все больше молчала, раздумывала над негромкими словами майора…
Дома она сказала матери:
— Знаешь, мама, кому я больше всего сейчас завидую? Брату Сергею: мальчишка он — на год моложе меня, а радист в тылу врага!
Мать вскинула на нее испуганные глаза:
— И думать не смей, Анька! Смотри у меня!..
В двадцатых числах января в Сещу пришло официальное, напечатанное на машинке письмо — Аню вызывали в Рославль «для получения награды и оформления документов». Она поехала в город на попутной полуторке. В городском военкомате ее снова встретил майор Стручков. На этот раз беседа была долгой…
Прежде чем покинуть Рославль, Аня прошла по разрушенному городу. Все вокруг еще напоминало о схлынувшем нашествии — и руины, и воронки от авиабомб, и плохо закрашенная немецкая надпись «концлагерь» на больнице. В Рославле гитлеровцы хозяйничали 782 дня. Вдоль всей Варшавки торчали закопченные коробки каменных зданий, по Бурцевой горе тянулись заснеженные пепелища, чернели остовы печей. Немцы взорвали пятнадцать городских мостов, все заводы и фабрики, электростанцию, школы и больницы, клубы и библиотеки.
В центре города она видела много незнакомых, но близких ей людей — мужчин и девушек в полувоенной форме с партизанскими медалями на груди. Это были партизаны двух прославленных местных бригад — Ворговской имени Лазо и Второй Клетнянской. А знаменитый клетнянский «Батя» — Тимофей Михайлович Коротченков — уже работал в горисполкоме, разместившемся в полуразрушенном здании. Партизаны попадались все пожилые — молодые сразу после освобождения ушли на фронт, дрались под Могилевом и Оршей. Аня видела, как радостно встречали друг друга бойцы клетнянских отрядов. Было горько и обидно, что партизаны-рославльчане не узнавали ее — сещинских подпольщиков глубоко законспирировали, а расконспирировать не успели…
В недавно восстановленном кинотеатре показывали не боевики с участием Марики Рокк или Зары Леандер, а первый после двух лет фашистской оккупации советский фильм «Она защищает Родину». Работали первые столовые, магазины, ларьки, пекарни. Открылись больница, амбулатория, аптека, дом для сирот. Нарасхват раскупалась рославльская газета. Ребятишки снова спешили в школу. Январский ветер трепал на стене плакат: «Добровольческие стройбригады! Возродим наш истерзанный немцами город! Даешь к зиме 3163 кв. метра жилой площади!»
Кончилась смена. Рабочие — старики, женщины, подростки — толпами валили из ворот стекольного и кирпичного заводов, мебельной фабрики «Гнутарь», маслобойки. С вокзала уходили поезда в Москву, которую Аня еще никогда не видела.
У дверей городской читальни молча стояла толпа — новых, написанных за последние два года, книг не хватало, и рославльчане ежедневно устраивали громкие читки самых лучших произведений. В тот день читали книгу Василия Гроссмана «Народ бессмертен».
Аня побывала на Вознесенском кладбище, где среди 137 тысяч расстрелянных и повешенных покоились многие сещинские и дубровские подпольщики; постояла у полусожженной тюрьмы, в которой четыре месяца назад фашисты заживо сожгли ее друга — польского героя Яна Маньковского и еще семьсот арестованных. Постояла и пошла медленно-медленно. На ресницах замерзали слезы…