Овидий Горчаков – Лебединая песня (страница 16)
Аня лежит в кустах. Глухо колотится сердце. Ко лбу липнут потные волосы. Она снимает с головы берет, сует в карман. Остыть бы немного. Так и кинулась бы сейчас в эту Парве.
Все в Ане онемело. Как в тот день, когда Сещу облетела весть: «Полицай Поваров подорвался на партизанской мине!» По улице поселка медленно тащилась подвода. Из-под рогожи, из-под драного, в бурых пятнах, тряпья торчал разодранный взрывом сапог, другого не было. Ни сапога, ни ноги. Под колесами шуршали в грязи желтые листья, и сещинцы, глядя вслед, ворчали вполголоса: «Собаке собачья смерть!»
Как горевала тогда Аня, как страшно было ей встать на место Кости Поварова — руководителя сещинского подполья.
А Павла Крылатых они даже не похоронили… Второй раз теряет Аня командира. Столько уже погибло на войне замечательных парней, таких, как Костя Поваров, таких, как «Джек». И никто, кроме Центра, их пока не знает… Аня достает пистолет капитана и крепко сжимает его в руке. Меняя при лунном свете обойму, она не видит красной точки предохранителя: из глаз льются теплые, соленые слезы. Так ни разу на своем последнем задании и не выстрелил из «вальтера СС» капитан Павка Крылатых…
Рядом, ведя наблюдение, шепотом переговариваются ребята.
— Не пойму, — говорит Генка, — искали нас немцы или ненароком там оказались?
— Жаль, что пришлось убрать «языка», не допросив.
— Может, Аню запеленговала какая-нибудь ближняя часть? — гадает Зварика, срезая финкой прутья ивняка. — Эх, зря капитан велел последние известия слушать!
— Зря или не зря — этого мы никогда не узнаем, — со вздохом заключает Раневский. — Задним умом-то мы все крепки…
Ваня Мельников последним вылезает из лодки. Если развернуть лодку носом по течению и вытолкнуть на середину плеса, то ее унесет в Лаукнен, и, если не прибьет к берегу, к утру выплывет она в залив Куришес-гаф. Но у Вани Мельникова иной расчет — затопить лодку. И Ваня, выхватив финку, продырявливает днище… Зварика, соорудив веник, заметает следы на песчаной отмели.
Группа «Джек» спешит на юг. Во фляжках тихо булькает вода из этой распроклятой немецкой реки Парве… Вода на вкус чуть отдает бензином и соляркой. Для разведчика ясно — вверх по течению реки стоит моторизованная, а то и танковая часть. Остается посмотреть по карте, мимо каких населенных пунктов протекает Парве…
Разведчики уходят в глубь сосновой чащи, а за рекой гудят, тарахтят моторы — это мчится из Тильзита моторизованный отряд эсэсовцев к городку Гросс-Скайсгиррен. Через считанные минуты они будут стоять над недвижным телом «Джека» и рассматривать при свете мотоциклетных фар его застывшее лицо…
Павел Крылатых. Он учился, как добывать стране уголь, но главным делом его жизни стала добыча разведданных о враге…
А в далекой вятской деревне Выгузы старая, седая женщина пойдет утром с коромыслом по воду. Ей встретится у колодца почтальонша на велосипеде, и она тихо, со страхом и надеждой спросит, нет ли весточки от сыновей.
У Евдокии Яковлевны пятеро сыновей на фронте, двое младших и дочка — дома.
— От сынов-то ваших? — скажет почтальонша. — Нет, ничего нет, а газета веселая! Кучу городов наши взяли — Брест, Белосток, Львов…
В тот день Павка будет лежать на каменной плите в морге тильзитского гестапо. А генерал армии Черняховский и его помощники будут думать, как поскорее и с наименьшей кровью разгромить дивизию, чью скрытную передислокацию раскрыла группа «Джек»…
К утру девушки совсем выбиваются из сил.
— Ти-ти-ти-та-та! — подбадривает их Шпаков. — «Идут радисты!»
В сером свете утра Аня видит на своих ладонях запекшуюся кровь командира.
Аня переводит взгляд на Шпакова, внимательно приглядывается к нему. Широкий, чистый лоб под шапкой густых русых волос; раздвоенный подбородок с ямочкой, в задумчивых серо-голубых глазах затаилась тревога. Ей-богу, еще не известно, кому труднее поставили немцы задачу — Александру Невскому или Коле Шпакову…
В неуютное место попадают к утру разведчики. За южной, чересчур редкой опушкой — чистое поле и фольварки до самой «железки» Тильзит — Кенигсберг. Кругом — дороги, снуют машины; в лесу полно рабочих, заготавливающих древесину; неподалеку — палаточный лагерь «гитлерюгенда». Шум и гам, как на воскресной массовке. Дотемна лежат разведчики, лежат ниже травы, тише воды. Нечего и думать вести разведку, базируясь в этом парке.
Над соснами долго кружит «Юнкерс-87». Только под вечер улетает он в сторону Инстербурга.
На прусской земле вновь скрестились пути Ани Морозовой и Ганса-Ульриха Руделя, того самого Руделя, любимца фюрера, кумира люфтваффе, первого аса гитлеровской Германии, которого чуть было не угробили, по его собственному признанию, сещинские подпольщики, тайно минировавшие в разгар сражения на Курской дуге самолеты люфтваффе.
Вот что спустя много лет после войны писал Ру-дель в книге воспоминаний «Пилот штукаса», в главе «Роковое лето 1944 года».
«Мне позвонили из штаба военно-воздушных сил — в первый раз за эту войну русские ступили на немецкую землю, вторглись в Восточную Пруссию из района Вилкавишкиса и наступают в направлении Гумбиннен — Инстербург. Я решаю немедленно передислоцироваться в Восточную Пруссию. На следующий же день после получения приказа о передислокации я прибываю со своим подразделением в Инстербург. В райски мирной жизни Восточной Пруссии никак нельзя поверить, что война уже подошла так близко и что из этого тихого уголка мы будем совершать боевые вылеты с бомбами и торпедами против танков. В самом городе Инстербурге население еще не представляет себе всей серьезности положения. Аэродром забит всяким хламом, бесполезным при нашей концентрированной оперативной активности. Поэтому мы решаем перелететь в Летцен, в район Мазурских озер, где одни занимаем маленький аэродром…»
Известно, что именно в конце июля — начале августа 1944 года войска 3-го Белорусского фронта, освобождая Литву, прокладывали себе путь к границам Восточной Пруссии. Значит, Рудель прибыл в Восточную Пруссию в те же дни, что и разведгруппа «Джек». Быть может, именно Рудель или кто-либо из пилотов его эскадрильи вылетел на перехват самолета, в котором летела Аня и ее друзья. 27 июля разведгруппа приземлилась в каких-нибудь сорока пяти километрах от инстербургского аэродрома, а 5 августа вышла к Инстербургу. Наверное, не раз провожала Аня глазами пикировщик Ю-87, пролетающий над залитыми солнцем соснами. Она не могла знать, что самолет пилотирует тот гитлеровский ас, которому она стирала белье в Сеще и который чудом избежал гибели от взрывавшихся под облаками партизанских мин-магниток.
Но вернемся к записям Руделя.
«Разгар лета на чудесной восточнопрусской земле. Неужели эта земля станет полем сражений? Это на четвертый год войны! Как много немецкой крови уже обагрило эту землю! Наша жертва не должна быть напрасной! С этими переполняющими нас думами мы летим к нашим объектам — к северу от Мемеля или под Шяуляй, под Сувалки или Августово. И на обратном пути те же мысли терзают нас. Мы опять там, где начинали в сорок первом. Отсюда начинался поход на Восток. Неужели памятник в Танненберге приобретает новый смысл?» — Этот памятник Гинденбургу, разгромившему армию русского царя под Танненбергом, взорвут сами немцы, удирая из Восточной Пруссии! — «На самолетах нашей эскадрильи красуется эмблема германского рыцарства». (Рудель имеет в виду черный мальтийский крест — эмблему люфтваффе.) «Никогда прежде она не значила для нас так много!»
«Ожесточенные бои под Вилкавишкисом, — пишет далее Рудель, — город переходит из рук в руки. На нашем участке Советы наступают из Литвы, стараясь отрезать наши армии в Эстонии и Латвии. Поэтому у нас в воздухе постоянно много работы. Советы хорошо информированы о силе нашей обороны как на земле, так и в воздухе…»
Мог ли думать Ганс Рудель, что те же руки, что стирали ему в Сеще белье, писали разведсводки и проносили на сещинский аэродром мины, те же руки выстукивают на телеграфном ключе радиограммы сначала под Инстербургом, а потом и под Летцеиом, информируя командование советских войск о тайнах гитлеровской обороны в Восточной Пруссии?!
Где короткими перебежками, где на получетвереньках, а где ползком, по-пластунски, пробирается, держа путь на юг, группа «Джек». В стороне остаются освещенные луной крутые черепичные крыши деревни Миншенвальде. В первую же ночь разведчики переходят через железную дорогу Тильзит — Кенигсберг. Вот она, узкая среднеевропейская колея, ее ширина — 1435 миллиметров. Советская железнодорожная колея заметно, почти на девять сантиметров, шире. Всем в группе памятна эта «среднеевропейская» колея — было время, немцы перешивали на свой манер чуть ли не все железные дороги от Бреста до Брянска.
Слева раздается заунывный паровозный гудок — от Меляукена, стуча колесами на стыках, идет поезд. Вот бы, по доброму партизанскому обычаю, оставить под шпалой на этом безлюдном лесном перегоне «визитную карточку» — килограммчиков этак пять тола с верной ПМС [3]. Но разведчики проходят мимо — всякие диверсии «Джеку» строго-настрого запрещены. Да и нет у них тола, если не считать семидесятиграммовых кругляшек в противопехотках, предназначенных для преследователей.
— Выходит, иди воевать, да не смей стрелять! — сокрушенно вздыхает Ваня Мельников.