Овечкин Эдуард – Акулы из стали. 5 в 1 (страница 26)
– Я! – Я тоже вскочил, конечно, волнуясь за то, ровно ли на мне сидит шапка, и вообще, достаточно ли я торжественно выгляжу в такой торжественный момент.
– Приказываю вам расстрелять мичмана Прянкина на поражение из вверенного вам табельного оружия немедленно!
– Есть, тащ командир! – и я полез в кобуру за пистолетом.
От того момента, как Прянкин стоял передо мной, до того, как хлопнула дверь в КПС, прошло меньше половины секунды. Я даже «сто восемьдесят пять» в уме произнести не успел.
– Чё, тащ командир, бежать за ним?
– Да он уж в Евпаторию телепортировался небось. «Коллега-связист», блядь! А тебе – хуй, а не Евпатория! Продолжай гнить дальше со своим командиром на Северах!
Вскоре Прянкин уволился – по состоянию здоровья ему не продлили контракт. Командир рассказывал, что, уезжая в Евпаторию, Прянкин ещё раз попросил у него вернуть его тетрадь.
Все мужики – козлы
С Максимом мы служили в Гаджиево – в одном из заброшенных, страшных и депрессивных военных городков Мурманской области. Максим приехал на службу не один, а с красавицей женой, педагогом по образованию. Любовь там была сильная, конечно. Максим бегал домой со службы бегом, по ползарплаты тратил на цветы и конфеты, на предложение заебенить с друзьями всегда отвечал категорическим отказом – дома жена ждёт и всё такое. Занавески вместе выбирали они, ходили по рынку, всякие там микроволновки, хлебопечки и телевизоры, абсолютно ненужные в хозяйстве, но Максим всё хотел, чтоб жене его жилось легче. Прям даже зависть иногда брала, честное слово. И вот приходим мы однажды с морей, недели две нас не было. Разбегаются все по домам, а на следующий день – нет Максима. А то ли заступать он должен был на вахту, то ли ещё по какой нужде срочно понадобился, но послали за ним посыльного. Посыльный прибегает назад и докладывает: дверь в квартиру открыта, квартира пустая, посреди квартиры на полу мертвецки пьяное тело Максима. Один дотащить его не смог бы и поэтому вернулся за подмогой.
Ну и вот, оказалось: приходит Максим домой после морской прогулки, бежит с цветами, потому как хочется ему тепла и ласки любимой женщины, а дома висит на гвоздике в прихожей его шинель с шапкой и… всё. Даже рубашки его военные и кортик пропали. Побежал Максим по соседям, выяснять, что да как. Оказалось, что ровно на следующий день, как мы ушли в море, жена его подогнала к дому контейнер, загрузила в него всё из квартиры, включая занавески, и уебала в неизвестном направлении. Даже записки не оставила. Потом, правда, письмо прислала, мол, прости, наш брак был ошибкой, я ничего не буду объяснять, пошёл ты на хуй. Максим был молод и слушался старших товарищей ещё, поэтому, в общем, пережил это – мы его регулярно поили и следили за ним по очереди, чтоб чего не вышло. Потом нашли ему бабу какую-то временную, он и вылечился. Но с Антоном мы не уследили, конечно.
Антон был из люксов, и служили мы с ним в другой дыре «без жизни за окнами домов». Антон тоже привёз себе жену из Питера, причём любовь у них была чуть ли не со школьной скамьи. Медик она была у него по образованию. Антон очень хотел детей, а она – не очень. Но в итоге он уговорил её, и она родила ему дочку. Видели бы вы этого сурового морского волка (ну не такого сурового, как механики, но тем не менее), когда он нянчился со своей малышкой! И вот как-то отправил он жену с дочкой в отпуск на лето: погреться и поправить здоровье. Деньги им все свои отдал, в прямом смысле этого слова, питался сухарями, крабами и красной рыбой, от которой его тоже тошнило, как и всех нас, но – всё лучшее же любимым девочкам надо отдавать! А старшая из его любимых девочек, то есть жена, нашла там какого-то ёбаря себе на курорте и уехала с ним жить в его Москву. Оттуда, в лучших традициях женской натуры, прислала письмо, в котором описала, почему банкир из Москвы лучше, чем подводник с Крайнего Севера, а также почему дочке лучше сразу начинать считать банкира папой, пока она ещё маленькая, а Антон себе ещё родит. И Антон, не выдержав такой подлости, отравился таблетками.
Повезло, что Антон не знал, как правильно травиться таблетками. Всё-таки в жизни иногда и везёт, что бы вы ни говорили: вот я, например, знаю, как это делать, но уверен, что знание это мне никогда не пригодится, по складу характера. Разве что в глубокой старости… Впрочем, сейчас не обо мне. Антона случайно нашли соседи, вызвали «Скорую», и его откачали. А потом командование флотилии захотело списать с плавсостава и признать негодным к службе на АПЛ по его слабым морально-психологическим качествам. А Антон был подводником по призванию, чтоб вы понимали. Мы провели собрание офицеров и написали коллективное письмо на имя командующего первой флотилии АПЛ СФ, в котором просили оставить Антона на службе и переложить на нас, его товарищей по экипажу, полную ответственность за его моральное состояние и жизнь. Письмо на пяти листах подписали все шестьдесят офицеров корабля, включая командира. Командующий удовлетворил нашу просьбу. И да, Антона мы выходили. Правда, взгляд его так и остался на много лет грустным до такой глубины, что вы себе и представить такого не можете.
Лёша только получил старлея, когда его бросила жена. Жена его бросила прямо с двухлетним сыном, сказала, что семейная жизнь и дети – это не для неё, она ещё молодая, и уехала жить к маме, чтоб в полной мере воспользоваться этой самой своей нереализованной молодостью. И ладно бы, как два предыдущих двужопых зверька, уехала в Питер или Москву, тогда её поступок ещё можно было объяснить с какой-то прагматичной точки зрения, так нет же! Оба они были из какого-то убогого городишки на границе Карелии и Мурманской области. В нашем тогда было 10 тыс. жителей, а в их – то ли сорок, то ли пятьдесят.
Лёша пришёл за советом к командиру.
– Да и хуй с ней, с пиздой этой твоей! – пожалел его командир. – Ребёнка тебе оставила, и то радуйся! Дети же самое главное!
– Да я служить хочу, Сан Сеич, не хочу в ларьке водкой торговать или в шахте уголь добывать… А как я с ребёнком-то?
– Не ссы, всё решим! Мы же семья, блядь, или где?!
На офицерском собрании мы освободили Лёшу от всех вахт, разделив их между собой. Пока его сыночка не устроили в садик, или когда уходили в море, Лёшу подстраховывали жёны других офицеров экипажа: забирали его из садика или вовсе брали к себе жить на время. Лёша недолго ходил грустным и быстро оправился. В общем-то, командир, как опять оказалось, был прав – ребёнок в этом случае оказался важнее, а любовь пожила, конечно, в Лёшиной душе какое-то время, отравляя его жизнь ненужными душевными муками, но потом затухла и благородно дополнила собой любовь к сыну. Это не совсем конец истории: через несколько лет Лёше пришла бумага от судебных исполнителей о его долге по алиментам в несколько сот тысяч рублей.
– Ну, ахуеть, блядь, теперь! – сказал командир и поехал с Лёшей к военным юристам на консультацию. Лёшу, конечно, отмазали, хотя слово это здесь такое же лишнее, как и название рассказа.
Эти три истории совсем не все, которые произошли на моих глазах, но они очень характерны и показательны. Тем не менее женщин я по-прежнему очень люблю, уважаю, а иногда даже восхищаюсь ими и считаю их украшением этой убогой, в общем-то, планеты. И когда при мне кто-то говорит одну из фраз, типа «Все бабы – бляди!», то я отвечаю ему со всей вежливостью и тактом: «Да пошёл бы ты на хер с такой своей философией!» И религии, кстати, не люблю, в том числе и за то, что они унижают женщин. И феминисток за это же. Если уж не любить людей, то делать это надо без разделения их по гендерным, расовым и национальным признакам.
Недотёпа
А у вас же есть среди знакомых человек, которого вы моментально представляете, когда слышите слово «недотёпа» или «растяпа»? Мне кажется, что у всех есть такой человек среди знакомых. Эти люди, они какие-то специальные локальные иисусы. Мне кажется, их посылают на Землю какие-то божества для того, чтобы мы казались себе более ловкими, умелыми и сообразительными. Ну, подумайте, я же прав? Был и у нас один такой, про него сегодня расскажу немного. Имя изменю, а фамилию вообще называть не буду – это очень хороший и добрый человек, но вот… недотёпа. А я не хочу, чтоб вы над ним смеялись.
Вася командовал кормовым электрическим отсеком правого борта и был инженером электротехнической группы. Он был невысокого роста, всегда хмурый, лохматый и с помятым лицом. Если бы не Вася, то я никогда в жизни не увидел бы человека, который хмурится, даже когда смеётся. Вася казался небритым уже через пять минут после того, как побрился, его брюки становились мятыми тут же, как он их надевал после глажки, а галстук всегда висел не по центру, а сбоку, даже если Вася прикалывал его шпилькой.
И вот собрались мы как-то в Росляково в доке постоять. А стояние в доке то ещё удовольствие, доложу я вам! Холодно, скучно и негде пописать. Не, ну туалет-то есть, конечно, только он на палубе самого дока стоит. А представляете – на «Акуле» подняться наверх, а потом ещё спуститься вниз с двадцати семи метров по лесам, чтобы, значит, пописать, а потом обратно идти, чтобы, значит, снова уснуть. Именно в доках рождаются такие народные подводницкие поговорки: «только покойник не ссыт в рукомойник» и так далее.