Ованес Азнаурян – В ожидании весны (страница 37)
Докурив сигарету, он встал и направился в сторону Оперы. Теперь он держал путь уже домой.
Дома? Что дома! Дома он поел, потом сел перед телевизором и стал смотреть на экран. Тагуи была все еще красивой женщиной, нашедшей смысл жизни в своей работе и в сыне. А мужу, которого она действительно любила, она была уже не нужна. Конечно же, нашлись добрые люди, которые ей все рассказали про Лилит. Теперь она сидела рядом с ним и читала один из тех модных в то время детективов, что стряпали в огромном количестве солидные российские издания и которые нет-нет да просачивались в Армению через перекупщиковспекулянтов. Тагуи отложила книгу только тогда, когда началась по телевизору передача «Жди меня». Тогда человек, ее муж (вот человек!), писатель Ваге Саакян и спросил или, точнее сказать, выдавил из себя:
– Что нового?
– Да ничего, Ваге. Что могло случиться? – ответила Тагуи.
Пообедав – в одиночестве, на кухне, включив только радио, – Ваге вышел на балкон покурить. Уже становилось темно. Он курил и смотрел, как внизу проезжают автомобили, проходят люди, и, кажется, ни о чем не думал. Небо было уже черное, и только на западе еще оставалась светлая полоса облаков, освещенных недавно закатившимся солнцем. Потом Ваге пошел в спальню, лег на кровать и заснул… Он спал тогда, когда сын позвал его; спал тогда, когда Тагуи, посмотрев все возможные программы по телевизору, пришла и легла рядом с ним; он спал и тогда, когда она, дочитав до конца свой очередной детектив, потушила свет и заснула. Все это время Ваге спал.
А когда проснулся посреди ночи, ему вдруг показалось, что он умирает… Он знал, что давно умер, умер для внешнего мира, умер для знакомых семьи… но теперь он почувствовал, как умирает внутренне… Он уже знал наверняка, что больше ничего не напишет. Как Грант когда-то. И он прошел в кабинет, достал лист бумаги, закурил и стал писать:
«
Закончив писать довольно-таки длинное письмо словами «
30
31
В ночь на первое марта 2008 года покончил с собой сын Ваге Саакяна и ареви ктор Тагуи. Звали его Вардан Саакян, он был инвалид с рождения, и ему совсем недавно исполнилось тринадцать лет, когда он покончил с собой. Никто не знает, сколько раз за всю жизнь бьется сердце у человека. Никто никогда не может это подсчитать точно. Но там, наверху, на небесах, куда мы все отправимся после смерти, знали: сердце его остановилось на 699 048 989-м ударе.
Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛.
Пока еще двадцать девятого февраля Тагуи чувствовала себя отлично, хоть и мало спала – проснулась ни свет ни заря и сварганила пирожки… Настроение было отличное, как говорится, боевое. Так чувствует себя человек, который принял генеральный план сражения. Она даже несколько раз улыбнулась, сидя в своем кабинете, когда пила утренний кофе.
Тагуи Борисовна работала в ведомстве, которое подчинялось одному из министерств. Она для своих сорока пяти лет была красивой, стройной и все еще могла произвести впечатление на мужчин.
Ареви ктор Тагуи любила своего мужа, писателя Ваге Саакяна, и знала его, как ей казалось, досконально, вдоль и поперек (во всяком случае в начальный период брака). Она всегда прощала мужу его некоторую непрактичность, инертность, прощала то, что он никак не участвовал в домашних делах. Ну, писатель, что с него возьмешь? Сначала то обстоятельство, что Ваге неизменно говорил: «Делай, как считаешь нужным, дорогая», бесило, но потом она привыкла и смирилась, тем более что с некоторых пор она научилась извлекать из этого выгоду. Она знала: что бы она ни предложила, Ваге ответит: «Делай, как считаешь нужным, дорогая». И даже было не важно, что Тагуи догадывалась, что Ваге просто не хочется спорить, доказывать свое мнение и все такое. Ваге был как рыба, предпочитающая плыть по течению. Это вполне устраивало Тагуи. Однако она иногда замечала, что в Ваге есть нечто, что ускользает от ее практического ума женщины, наделенной недюжинными деловыми качествами. И с этим она тоже смирилась: знала, что в тот потаенный уголок его сердца вход запрещен не только ей, но и всем другим. Несмотря на все это, Тагуи обожала Ваге, не представляла себе жизни без него, хоть и замечала, что браку их наступает конец, а когда он написал ей письмо и ушел, она и вовсе перепугалась не на шутку. Когда все это началось, она даже не могла бы сказать. Она чувствовала, что Ваге все больше отдаляется от нее. По мере того, как вырастал сын Вардан, Ваге становился, казалось, все более прозрачным и неосязаемым. И опять же сравнение с рыбой: его невозможно было поймать: он выскальзывал из рук. Если раньше Тагуи с уверенностью могла сказать, что знает Ваге на девяносто процентов, то теперь области, называемой Тагуи terra incognita, становилось больше. Ваге больше молчал, больше замыкался в себе самом, углублялся в самого себя, больше стал курить. То, что они с Ваге все реже занимались сексом, Тагуи считала нормальным (не молодые уже!). Но ее беспокоило то обстоятельство, что Ваге стал не замечать ее вовсе. Смотрел на нее и как бы сквозь нее, отвечал рассеянно, невпопад, часто переспрашивал ее о чем-то, с первого раза не расслышав. Из всего этого Тагуи, которая действительно была женщиной умной, сделала вывод, что внутри Ваге что-то происходит. Что – она не знала. Однажды Тагуи спросила его, что с ним происходит в последнее время, но Ваге просто ответил, что он обдумывает роман. И Тагуи решила, что все это связано с возрастом. Она вычитала, что у мужчин, приближающихся к пятидесятилетнему рубежу, такое поведение нормально. В том же журнале было написано, что в этот период к мужчине нужно проявить особую чуткость, нужно помочь ему перестроить и «заново построить здание своей внутренней, душевно-духовной жизни», как было написано. Наблюдая за своим мужем, Тагуи поняла, что все симптомы «кризиса пятидесятилетнего» подходят для Ваге исключительно точно («Господи, ну, сколько можно?! У этих мужчин кризисы каждое десятилетие!»). А потом ей рассказали, что у Ваге в жизни появилась некая молодая Лилит…