Оушен Паркер – Погребенные. Легенда о Маат (страница 16)

– Амсет – сильный воин. Мне не выгодно, чтобы он сражался на стороне Гора. Мне не выгодно, чтобы он умер. Мне выгодно, чтобы он встал на нашу сторону, – с нескрываемой угрозой в голосе сказал Анубис.

– Я не принимаю сторон, – равнодушно фыркнул Габриэль.

– Пока Гор не приставил нож к твоей шее или к шее твоей дочери. Гор не прощает предательство. Оно карается немедленной смертью.

– Нужно отправить кого-нибудь за Сатет, – спохватилась Бастет и взмахнула руками. – Амсет сейчас слаб для того, чтобы вернуться за ней.

– Там ещё Мираксес, – едва слышно промычала я.

– Мафдет, – Анубис щёлкнул пальцами, – отправляйся на землю. Передай Хапи, что его брат теперь с нами, а девочке угрожает опасность. Найди Мираксес. Вивиан и Дориана приведите ко мне.

Мафдет определённо не любила болтать. Получив приказ, она тут же встала и удалилась. Следом за ней, все ещё полыхая от ярости, под руку со своим братом ушла Аментет. Бастет потянула меня за собой, но я притормозила у выхода и, не оборачиваясь, спросила:

– Дориан и Вивиан – они были с тобой? Они были частью плана? Они знали, куда везли меня?

– Да.

Пальцы Бастет, придерживающие меня за локоть, опустились к ладони и крепко её сжали.

Мне было плевать на роскошные убранства моей новой-старой комнаты. Мне хотелось крушить, разрушать, но под рукой не оказалось ничего существеннее подушки в шёлковой наволочке.

В цепочке произошедших событий не было никакого смысла. По крайней мере, я его не видела, расшвыривая вещи в разные стороны. В этом занятии тоже не было смысла, но, кажется, я вообще потеряла значение слова «смысл».

– Ауч, – раздалось за спиной.

Я вздрогнула и от того, как резко обернулась, не удержала равновесие и упала на кровать.

Аментет была последней, кого я ожидала увидеть. Последней, кто, по моему мнению, должен был пойти за мной, чтобы с натянутой улыбкой убедить в том, что всё хорошо. Или когда-нибудь будет.

Сдув со лба пряди, выскочившие из причёски, она посмотрела на меня, неуклюже развалившуюся на постели, и улыбнулась уголком губ.

– Знаешь, что самое странное? Это тельце так похоже на тебя настоящую, что мне кажется, будто я сошла с ума.

Не помню, какой силой или умением владела Аментет, но я не смогла заставить себя ответить ей, заворожённая хищной грацией, с которой она прогуливалась по моей комнате. Раскосые, цвета жареного миндаля глаза сузились, когда Аментет остановилась у золотистой чаши с белыми кувшинками. Она взяла один цветок и задумчиво провела большим пальцем по нежным лепесткам.

– Знаешь, почему именно они? Почему кувшинки? Я не знала.

– Твои любимые цветы. Ты обожала кувшинки. Но знаешь, кто впервые показал их тебе? – Не дожидаясь моего ответа, потому что знала, что его не будет, она прошептала: – Я. В пустыне не растут кувшинки. Но в Иалу есть всё, что только угодно душе. Это я принесла их в твою комнату, а ты даже толком не помнишь, как меня зовут. Какая ирония.

– Аментет, сестра Акера, – прошептала я и с трудом сглотнула от того, как быстро презрение в её глазах сменилось печалью. Но в одном она была права: я почти не помнила ничего о том, что связывало нас в прошлом.

– Польщена, – с неприкрытым сарказмом фыркнула девушка. – «Аментет, сестра Акера, любовница Анубиса». Приятно, когда тебя знают и вспоминают только как приложение к мужчине.

– Я не контролирую то, что вспоминаю и в какой последовательности. Ты не единственная, о ком я ничего не помню. О Габриэле… Амсете у меня практически нет воспоминаний.

– О… – Она сжала цветок в кулаке и резко обернулась. – Значит, я в одной категории с самим Амсетом? Вот это и правда льстит мне.

– Мы были близки?

– Достаточно. Но особенно сильно после того, как Анукет и Амсет покинули Дуат.

– Я помню это. – Точнее, я забрала эти воспоминания силой.

Аментет продолжила исследовать покои. Что-то зацепило её внимание у входа на балкон, а я впервые туда посмотрела. В воспоминаниях Габриэля это место было другим, неполным. Ворвавшись в его голову и перевернув там всё вверх дном, я увидела себя. Много себя. Он не смотрел по сторонам. Когда мы находились рядом, его взгляд всегда был прикован ко мне.

Я продолжала следить за передвижениями Аментет, и, когда она остановилась, поддев прозрачную занавеску кончиком пальца, вместе с ней посмотрела на каменную долину, ведущую прямиком в Иалу.

Земля была круглой – так думало большинство людей, в том числе и я. Солнце опускалось за горизонт лишь фигурально. На самом деле Земля просто меняла своё положение относительно солнца.

Здесь все было иначе. Казалось, что там, откуда виднелось золотистое свечение Иалу, был конец мира. Горизонт был ровным, как под линейку, а за ним – пустота, словно Дуат был плоским и можно было дойти до его конца, увидеть, где заканчивался мир и тьма распахивала свою пасть.

Сделав полный круг, Аментет опустилась на край кровати и пододвинулась ко мне так близко, что я уловила сладкий аромат цветов и смолы.

– Но знаешь, что обижает меня больше, чем тот факт, что ты забыла обо мне?

Её близость и хищный взгляд одновременно пугали и будоражили.

– Меня обижает, что Анубису наплевать. Ему наплевать на то, что ты сделала с нами. – Печаль в её глазах вновь уступила место злости, а губы дрогнули, словно она готовилась раскрыть рот и вцепиться мне в глотку зубами. За последние несколько дней столько людей смотрели на меня подобным взглядом, что мне следовало начать волноваться по этому поводу. – Ты просто сбежала и выбросила нас из своей головы.

Говоря это, Аментет напирала на меня, и я упала на спину, а она нависла сверху. Тёмные волосы дождём осыпались мне на лицо, но я не шевелилась, не пыталась убрать их, пока она водила взглядом по моему телу.

– И так всегда. Абсолютно. Что бы ты ни сделала, тебе всегда всё прощали, потому что ты у нас, как любит оправдывать Бастет, особенная. Но нет. Ты не главная героиня этой истории. Ты просто дочь своего отца, – выплюнула она. Наши носы столкнулись. – Я не ненавижу тебя, Маат, как ты уже, уверена, успела подумать. Я просто хочу, чтобы ты знала цену своим поступкам, ведь ты приняла решение всё забыть. Мы станем ближе, если тебе будет так же больно, как и всем нам.

– Я не принимала это решение…

– Врёшь! – рыкнула она. – Ты ведь задавалась вопросом, что за часы Амсет носит во внутреннем кармане? Я спросила его и получила ответ, потому что так делают те, кому не плевать: говорят друг с другом.

Аментет провела пальцем по моему подбородку, опустилась ниже, оставляя царапину от острого ногтя на покрывшейся потом коже.

– Эти часы показывают время, в которое над Дуатом всходит солнце. Он смотрел на них, чтобы узнать, когда его дочь увидит солнце, ведь только так он мог приблизиться к ней. Только так. Можешь себе представить, каково это – помнить, но не иметь возможности видеть собственную дочь?

Я не могла ответить ни на один вопрос, что мне задавали. Как я могла оправдываться за совершённые грехи, если не помнила причины, по которым так поступала? Я могла принять всю вину и последствия. Могла стать главной злодейкой, на которую можно повесить не только грядущие, но и уже закончившиеся войны… Но было ли это справедливым?

Было ли справедливым, что Аментет винила меня во всём, что случилось с ней, с ними? Было ли справедливым, что последние несколько сотен лет Габриэль смотрел на меня, знал всё и справлялся с этим в одиночестве, пока я…

Я не хотела, чтобы Аментет видела мои слёзы, но они текли сами собой. То, что они не подчинялись мне, тоже было несправедливо. В мире вообще не осталось справедливости. А может быть, её никогда и не существовало. Источник создал нас, богов, такими. Мы создали людей такими же. И ни одна переменная в этом уравнении не имела ни малейшего представления о том, что действительно было справедливым.

– Плачешь, – хмыкнула Аментет и во мгновение ока потеряла ко мне какой-либо интерес. – Это хорошо. Я тоже плакала, укладывая Сатет спать, пока она звала папу.

Она слезла с меня, поправила платье и собралась уходить, достигнув своей цели, но напоследок подошла к чаше с кувшинками. Я наблюдала за тем, что она собиралась сделать, и была готова.

Аментет скинула чашу со стола одним небрежным движением руки. Осколки позолоченного стекла разлетелись в разные стороны, а белые цветы остались умирать в луже воды на полу. Я смотрела на них и не двигалась, пока по щекам бежали слёзы, а когда сил плакать не осталось, просто свернулась калачиком и уснула.

Впервые за очень долгое время я не видела снов и проснулась по собственному желанию. Прохладный ветер, проникавший в комнату через открытый балкон, подхватывал разбросанные по подушке пряди волос и играл ими. Заворожённая этой игрой, я пролежала так ещё какое-то время, пока не стало совсем холодно.

Солнце в Дуате всходило редко. Я не понимала, сколько времени прошло, сколько я проспала и сколько всего могло измениться, но ещё свежие кувшинки по-прежнему лежали на полу в груде осколков.

Я слезла с кровати, сделала небольшой круг по центру комнаты, повторяя выгравированный на полу рисунок, и подошла к зеркалу. Дикарка в порванной и окровавленной кофте была мной. Она выглядела отвратительно и казалась такой разбитой, что могла вот-вот рассыпаться на части. Красные отметины от пальцев Габриэля на шее приобрели синеватый оттенок, что было невероятно глупо, ведь я была бессмертной богиней, но в то же время хрупким и слабым человеком.