Оуэн Мэтьюc – Безупречный шпион. Рихард Зорге, образцовый агент Сталина (страница 15)

Портовый Шанхай, огромный торговый транспортный узел Китая, не был, в сущности, ни колонией, ни суверенным китайским городом. В результате Опиумных войн 1842 года терпящее крах правительство Пекина отдало разным иностранным государствам – сначала британцам, потом французам и американцам – значительные территории вдоль берегов реки Янцзы. Так называемые концессии были самоуправляющимися анклавами, выходившими за рамки юрисдикции китайского правительства. Самой крупной концессией был Шанхайский международный сеттльмент: он занимал девять квадратных миль, в 1929 году здесь проживали 1,2 миллиона человек – почти половина населения города. Около трех процентов жителей составляли иностранцы, по большей части британцы и американцы, а руководил анклавом муниципальный совет, избиравшийся преимущественно иностранными землевладельцами. Здесь была собственная полиция в составе 50 тысяч человек под командованием британских офицеров, в ряды которой входили китайские, индийские и русские констебли; были учреждены также свои суды, газеты и отлаженная почтовая служба.

Сеттльмент был торговым сердцем Шанхая, где находились филиалы крупнейших мировых банков, а торги по таким биржевым товарам, как рис, чай, масла, зерно, хлопок и табак, велись в стенах современных небоскребов, выстроенных вдоль приморского бульвара Бунд. За ним располагался тесный лабиринт заводов и мастерских – где были стеклоплавильные заводы, мыловарни, шелкопрядильные предприятия и свыше шестидесяти текстильных мануфактур, – а также жилища рабочих.

К югу находилась менее масштабная Французская концессия, сосредоточившаяся вокруг элегантных контор и банков авеню Жоффр. В этом преимущественно жилом районе, где предпочитали жить богатые иностранцы и китайцы, была своя полиция, подчинявшаяся французскому генеральному консулу. Французская концессия была также, разумеется, знаменита своими ресторанами, увеселительными садами и публичными домами. Шанхай мог похвастаться почти тремя тысячами борделей, причем большинство из них работало круглосуточно и предоставляло свои услуги отдельно для китайцев и для иностранцев; а также двумя сотнями танцевальных залов и тысячами легальных и нелегальных казино для всех социальных прослоек. Трехэтажный игорный дом Ду Юэшэна на авеню Фох, например, славился тем, что предоставлял любителям играть по-крупному лимузины, лучшие вина, девушек, сигары и опиум, а также лавку особых “услуг”, где менее удачливые клиенты могли заложить все – от шуб до нижнего белья¹⁸.

Шанхай был “Восточной шлюхой”, городом никогда не закрывавшихся ночных заведений и отелей, где доставка героина прямо в номер была стандартной услугой, где гангстеры и полевые командиры встречались с банкирами и журналистами в кабаре и на скачках¹⁹. К концу 1920-х годов он стал еще и азиатской столицей шпионажа. В 1920-е годы в Шанхае проживало множество советских нелегалов того времени: Арнольд Дойч (завербовавший в дальнейшем Кима Филби), Теодор Малли (будущий куратор Кембриджской пятерки), Александр Радо (один из многих агентов, предупреждавших Сталина о нацистских планах нападения на Советский Союз), Отто Кац (один из самых умелых вербовщиков симпатизантов Советов – от Парижа до Голливуда), Леопольд Треппер (основатель шпионской сети “Красная капелла” в Германии перед Второй мировой войной), а также легендарные нелегалы 4-го управления Игнатий Порецкий и Вальтер Кривицкий, Рут Вернер и Евгений Пик. К тому же в Шанхай стекались юные западные идеалисты, сочувствовавшие коммунистам²⁰.

Шанхай открывал несравненные возможности для секретной деятельности. Иностранцам не требовалось никакого вида на жительство, а единственным требованием для европейцев была регистрация в консульствах их стран. Большинство иностранных граждан не подпадали под действие китайского правосудия и могли привлекаться к ответственности лишь собственными судами концессии. Важное исключение составляла германская колония, состоявшая в 1929 году из 1500 человек, после того как Веймарское правительство добровольно отказалось от принципа экстерриториальности, чтобы подписать торговое соглашение с Китаем в 1921 году.

Три полиции города – международная, французская и китайская – относились друг к другу с недоверием и редко обменивались информацией. Большое сообщество иностранных спекулянтов, мошенников, аферистов и “людей без определенной профессии” представляло богатое разнообразие информаторов и курьеров. Курсировавшие по Янцзы паромы соединяли Шанхай с континентальными городами, находившимися за 1700 километров, самым важным из которых был огромный речной порт Ханькоу на севере страны, а также со всем побережьем до Кантона и Гонконга на юге. Шанхай славился самой современной телефонной и телеграфной сетью, средоточием представительств международных новостных агентств и какофоническим многообразием низкочастотных радиопередатчиков, бесконечно затруднявших возможность перехвата.

Для Москвы важнее всего было то, что город, помимо прочего, стал штаб-квартирой китайского коммунизма. К 1929 году непростой союз между Коммунистической партией Китая (КПК) и правящим националистическим правительством партии Гоминьдан под руководством генералиссимуса Чан Кайши, чья штаб-квартира находилась на внутренней территории страны, в Нанкине, распался. Члены КПК были в бегах. Коммунисты всего Китая скрывались от полиции Гоминьдана в относительной безопасности шанхайских концессий. Шанхай был также самым промышленно развитым городом с самым многочисленным городским пролетариатом в стране. Поэтому, по теории марксизма – а может быть, как позже выяснилось, и на практике – он должен был представлять самую плодотворную почву для революции. К 1930 году на местных предприятиях числилось 250 000 рабочих, а также около 700–800 тысяч кули, рикш и разнорабочих.

К 1930 году Шанхай переживал глубокий экономический кризис. Чай, хлопок и цены на шерсть рухнули после краха на Уолл-стрит в предыдущем году. Несколько гражданских войн, одновременно разгоревшихся во внутренних районах Китая, подорвали его ирригационные системы и помешали сбору урожая, что привело к 30–70-процентному дефициту зерна. В соседней провинции Шаньси сотни тысяч человек погибли от голода, в сельской местности вспыхивали голодные бунты. Количество безработных выросло втрое, достигнув 300 000, продукты стали недоступными из-за инфляции, вынудив тысячи крестьян отправиться в города искать заработки для пропитания или добывать его попрошайничеством или воровством²¹. За роскошными фасадами капиталистических дворцов Бунда задворки Шанхая закипали революционным гневом.

Зорге и его попутчики причалили в порту Шанхая 10 января 1930 года и заселились в отель “Плаза”. Возможно, решение поселиться здесь было не самым мудрым, так как из всего разнообразия местных гостиниц именно “Плаза” была известна как излюбленное пристанище чиновников Коминтерна и большевистского руководства. Спустя четыре дня после их прибытия подполковник Александр Гурвич (известный также как Горин, кодовое имя “Джим”), занимавший тогда пост руководителя местного бюро 4-го управления, получил шифрованную телеграмму из московского Центра, где ему сообщалось, что новая смена ждет, когда он выйдет на связь. Для Горина, не собиравшегося покидать Шанхай до наступления весны, это сообщение было полной неожиданностью. Тем не менее на следующее же утро он появился в 420-м номере “Плазы”.

“Привет от Августа”, – произнес Горин подготовленное Центром шифрованное приветствие, по которому он должен был опознать своего неожиданного преемника. “Я знаком с его женой”, – ответил Улановский²².

Встречу трудно было назвать удачной. Улановский получил от Центра указания взять на себя руководство компаниями и фондами, служившими прикрытием для бюро, избегая при этом контактов с любыми его агентами и сотрудниками, и, в сущности, с нуля создать новую агентурную сеть. У Горина подобных указаний не имелось²³. По всей видимости, Берзин считал, что Горин скомпрометировал свое прикрытие и агентурную сеть. С этим и была связана спешка при отправке Центром новой команды, получившей лишь самую необходимую подготовку, и указания Улановскому держаться подальше от скомпрометированных сетей Горина. Подозрения Берзина строились на разведдопросе одного из заместителей Горина, Зусмана (известного также как Декросс, кодовое имя “Иностранец”), по возвращении в Москву из Шанхая в октябре предыдущего года. Что-то – что именно, из архивов не ясно – натолкнуло Берзина на подозрение, что Зусман либо был двойным агентом, либо попал в поле зрения властей. Горин категорически возражал, и его энергичные заверения в течение многих месяцев составляли содержание его переписки с Центром. Более того, он отказывался передавать какие-либо деньги и настаивал на продолжении руководства своей агентурой в прежнем режиме. В течение первых трех месяцев миссии Зорге в Шанхае в городе действовали две конкурирующие резидентуры 4-го управления.

Таким образом, главным занятием Улановского в первые недели в Шанхае было преимущественно препирательство со своим предшественником. Зорге же занялся тем, что ему давалось лучше всего: заводил дружбу с мужчинами и очаровывал женщин. В первую очередь его интересовали немецкие военные советники, нанятые китайским националистическим правительством для того, чтобы превратить армию Гоминьдана в современный военный механизм. Благодаря рекомендательным письмам из Берлина Зорге снискал расположение генерального консула Германии и с его помощью вступил в Шанхайский деловой клуб, Германский клуб и Международный дом. Из Берлина у Зорге была также личная информация о ключевых военных советниках, которые могли располагать наиболее актуальными сведениями о делах Китая. Давний связист Горина Макс Клаузен – он сыграет в истории Зорге ключевую роль – тут же проникся симпатией к новому коллеге. Зорге быстро завел “дружескую беседу” с немецкими офицерами, вспоминал Клаузен, “напоил собеседников вином, чтобы у них развязались языки”, и “выпотрошил их, как жирного рождественского гуся”, как он сам не раз говорил²⁴.