Отто Гофман – Опасности диких стран (страница 21)
В эту минуту крайней решимости, когда Роланд уже не сомневался в благополучном исходе сражения, произошел случай, сразу изменивший положение дел и отнявший у храбрых кентуккийцев возможность привести в исполнение свое смелое, мужественное намерение.
Едва успел Том Бруце проговорить эти слова, как из соседнего
— Так, так… верно! Разрази меня гром, а потом и их, собак, с зубами и когтями, злодеев и убийц! Дайте-ка собакам попробовать вашей стали? Кукареку! Кукареку…
При этом крике, раздавшемся так неожиданно, Том Бруце посмотрел назад и увидел лицо Ральфа Стакполя, который только что расчистил себе дорогу сквозь низкий орешник. В смущении смотрел Бруце на конокрада, и храбрость его, до сих пор такая отчаянная, уступила место удивлению и страху: он думал, что Ральф давно повешен, и вдруг теперь услышал его столь знакомый голос, наполнивший его сердце суеверным страхом, и юноша забыл и свою роль, и положение спутников и дикарей, — все, кроме того факта, что ему встретился дух повешенного.
— Небо и земля! — вскричал он. — Ральф Стакполь!
С этими словами, в смятении пустился он в бегство и направился прямо к неприятелю, но вдруг пуля, едва он сделал шагов десять-пятнадцать, сбросила его на землю.
Появление Ральфа поразило и других воинов: и их, подобно Тому, охватил панический страх. Тут индейцы воспользовались их смущением и набросились на них. Все это, а главное — падение предводителя, привело людей в окончательное замешательство. Они бросились бежать, и бежали с места сражения так, как будто за ними гнались тени. Остались там только тяжело раненный Том Бруце и двое других кентуккийцев, убитых пулями индейцев. Напрасно ревел Ральф, понявший только теперь, какое впечатление произвело его неожиданное появление, — напрасно ревел он, что он вовсе не дух, а такой же, как и они, человек: никто не слышал его в своем страхе, и ему ничего не оставалось, как спасать как-нибудь свою жизнь.
— Разрази меня гром! — проревел он и только хотел бежать, как стоны Тома Бруце остановили его.
— Вы еще живы, Том? — спросил он. — Так поднимайтесь, потому что здесь все кончено.
— Со мной все кончено, — вздохнул Том. — Я рад только, что вы не дух и еще раз избежали веревки. Бегите, Ральф, бегите скорей!
— Разрази меня гром, если я вас покину! — крикнул Ральф, осматриваясь кругом, как бы ища помощи.
Счастливый случай помог ему. Бриареус, конь капитана Форрестера, сорвался с привязи и свободно бегал на поле брани. В одно мгновение поймал его Ральф, поднял на него раненого Тома и с радостью смотрел, как Том скорой рысью поехал за товарищами. Затем сам он бросился в кусты, чтобы не попасть под пули индейцев, и так как все потайные пути были ему хорошо известны, то он вскоре мог не опасаться никакого преследования.
На все это Роланд смотрел с таким чувством, которое трудно описать. От бодрой надежды, которая на минуту было поселилась в его сердце, перешел он к тяжкому, горькому отчаянию…
Глава двенадцатая
РАЗЛУКА
Преследование, которое началось после горячей, хотя и краткой стычки, продолжалось около часа. Сперва дикие возвратились со своей добычей, двумя лошадьми, на которых сидело столько индейцев, что они едва помещались. Все они радовались и ликовали и вели себя скорее как шаловливые школьники, чем воины, только что выигравшие сражение.
Но их ликование не было продолжительно: когда они прибыли к месту сражения, раздался горестный вопль, которым они (Роланд не сомневался в этом) поминали своих павших соплеменников. Однако плач уступил место другому излиянию чувств: когда индейцы заметили тела павших кентуккийцев, то плач перешел в ужасный, бешеный рев. Они набросились на свои жертвы, наступали на них ногами, прокалывали ножами безжизненные тела, наносили им глубокие раны боевыми секирами и старались — так велика была их ярость — превзойти друг друга в выражении своих чувств.
Во время этого варварского неистовства несколько диких, среди которых находился также и их вождь Пианкишав, подошли к несчастному Роланду. Стоя перед ним, Пианкишав поднял свой топор и, смотря на него злобным взглядом, хотел одним ударом разможжить ему голову. Но его спутники наклонились к нему и прошептали несколько слов, которые обратили его ярость в громкий, безудержный смех.
— Хорошо! — закричал он и кивнул капитану с язвительной насмешкой: — Ничего не сделаем Длинноножу! Возьмем тебя в пианкишавский народ!
После этих слов, смысла которых Роланд не понял, они удалились хоронить павших воинов. Они относили их к подножию горы, где молча складывали в чаще деревьев или в ущелье. После этой церемонии они возвратились к Роланду и, едва только Пианкишав увидел его, как у него снова появилось желание убить пленника. Однако спутники вторично остановили его, прошептав слова, которые, как и прежде, обратили его ярость в веселость.
— Хорошо! Длиннонож перейдет в пианкишавский народ. Пианкишаву большой смотр сделаем!
И он начал плясать, кружась, и делал при этом такие ужимки, так изворачивался всем телом, что Роланд смотрел на него с величайшим удивлением. Затем они отправились к тому месту, где уже собрались другие индейцы, чтобы решить судьбу пленного.
Роланд следил за ними и за собранием. Он видел, что индейцы в сражении потерпели значительные потери, но не заметил при них ни своей сестры, ни Телии. Вдруг за одним из кустов Роланд увидел великана-индейца, вероятно, стража. Из этого Роланд заключил, что дикие могли спрятать бедных женщин там же. Недалеко от него лежало тело его старого слуги Цезаря, убитого индейцами.
Среди добычи, дележом которой индейцы занялись в первую очередь, было, кроме кусков сукна, кораллов, оружия, трубок и пороха, также и несколько бочонков водки. Один человек, с более светлым цветом лица, выдавал каждому индейцу его часть, и по тому, как он себя при этом вел, видно было, что он пользовался у индейцев некоторым уважением, хотя окончательное решение было за старым дикарем. У последнего было особенно дикое и свирепое выражение и он сильно походил на разъяренного волка. Он сидел на камне, погруженный в мрачные мысли, серьезно, с большим достоинством отдавал приказания насчет раздела драгоценностей.
Когда дикари покончили с этим делом, их взгляды обратились с насмешливой гордостью на пленного, и старый вождь, очнувшись от своей задумчивости, встал и сказал на своем языке речь, перемешанную, однако, с английскими словами, которые Роланд старался привести в порядок, чтобы понять хоть часть того, что он говорил. Главное состояло в том, что он, дикарь, великий предводитель, убивший многих белых, содранная кожа которых висит в его жилище; он очень храбр и еще никогда не пощадил из сострадания ни одного белого, и потому с полным правом может носить прозвище «жестокосердного», которого он себе и требует, так как сердце его так жестоко и крепко, как скала под ногами. После этого он бранил пленника, который доставил столько хлопот его воинам и убил некоторых из них; сказал несколько гневных слов против Дшиббенёнозе и клялся, что он его убьет и сдерет с него кожу, где бы он его ни нашел.
За этой дикой речью последовало совещание, убить ли пленного теперь, или перетащить его на родину, чтобы там растерзать. Старый Пианкишав говорил последним. Его слова сопровождались такими выразительными жестами, что произвели впечатление даже на самого предводителя, который называл себя жестокосердным. Этот подал знак молодому воину, и тот сейчас же привел одну из отнятых у неприятеля лошадей и подвел ее к Пианкишаву, который передал ее двум индейцам, принадлежавшим, по-видимому, к его роду.
После этого Пианкишав получил бочонок с водкой и стал нюхать ее с видимым восхищением. Наконец передали ему и скованного Роланда. Послышались громкие, радостные крики всех индейцев.
Это всеобщее ликование, казалось, было знаком к прекращению совещания. Все вскочили на ноги и продолжали пронзительно кричать, пока Пианкишав прикреплял петлю кремню, охватывавшему руки Роланда, и старался притянуть его к лошади, на которую молодые дикари уже нагрузили бочонок с водкой.
Последняя надежда Роланда быть вблизи несчастной сестры исчезла. Главный отряд диких распрощался с меньшим отрядом Пианкишава, и уже все было готово к отъезду, как вдруг появилась Телия Доэ, кинулась к Роланду и старалась вырвать у старого Пианкишава веревку, за которую он вел пленника.
Она схватила веревку с неожиданной силой, и ее горящие глаза быстро метались от человека к человеку, пока не остановились на лице человека с более светлым лицом, который раньше занимался раздачей наград.
— Отец, отец! — закричала она ему, — что вы делаете? Вы не должны выдавать его убийцам! Вы обещали…
— Молчи ты, глупая! — прервал ее человек, к которому она обратилась. Он схватил Телию за руки и, стараясь оторвать ее от пленного, проговорил: — Ступай на свое место и молчи!
— Нет, я не хочу молчать, я не буду, отец! — продолжала Телия. — Вы белый человек, отец, а не индеец, и вы обещали мне, что ему не сделают никакого зла. Правда ведь? Обещали?
— Проклятая дура! Прочь, говорю тебе! — проревел этот человек и еще раз попробовал оторвать Телию. Но девушка с такой отчаянной силой вцепилась в Роланда, что другие индейцы должны были поспешить на помощь, чтобы разнять ее руки. Но и им она противилась, пока отец не вытащил нож и с яростью не занес его над нею. Испуганная, бледная, бросилась она к ногам варвара-отца и молила его пощадить. Этим воспользовались индейцы, оттащили Роланда и удерживали Телию, которая напрасно делала отчаянные усилия, чтобы последовать за пленным и отнять его у врагов, жаждавших его крови. И уже издали Роланд все еще слышал ее крики, и они терзали его душу, хотя горе от разлуки с бедной сестрой, казалось, заглушало в нем все другие горькие чувства.