Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 39)

— Сы-ы-р, — проговорила я. Они повторили.

Когда они ушли, я выбросила в реку свой сотовый и вернулась к дому. Там я сказала консьержу, что меня будет регулярно навещать низенький азиат.

— Он не мой парень, но проявляйте к нему внимание. У него будут ключи от моей квартиры. Полный доступ. — Я поднялась к себе, приняла ванну, надела первую пижаму, легла в спальне на матрас и стала ждать стука в дверь.

— Я привез контракт, подпиши его, — произнес Пин Си, стоя в дверях с цифровой видеокамерой в руках. Включив, он держал ее на уровне груди. — На случай, если что-нибудь пойдет не так или ты передумаешь. Ты не возражаешь, что я снимаю это?

— Не передумаю.

— Я знал, что ты так скажешь.

Потом он стал уговаривать меня, чтобы я сожгла свое свидетельство о рождении. Ему не терпелось запечатлеть этот ритуал на видео. Его интерес ко мне был сродни интересу к тем собачкам. Он был оппортунист и стилист, скорее, создатель развлечений, чем художник. Хотя был явно уверен, что ситуация, в которой мы с ним находились, — где он оказался стражем моего сна, получив разрешение использовать меня во время моего провала в качестве его «модели», — была проекцией его собственного гения, словно все было предопределено и мироздание само вело его к проектам, которые гнездились в его подсознании уже несколько лет. Иллюзия торжества рока. Ему было неинтересно понимать себя или развиваться. Он просто хотел шокировать людей. И он хотел, чтобы все любили и презирали его за это. Конечно, его зрители никогда не испытывали настоящего шока. Их лишь приводили в восторг его затеи. В арт-тусовке он был хакером. При этом успешным. Он знал, что и как надо делать. Я заметила, что его подбородок был намазан чем-то жирным. Присмотрелась: под слоем вазелина виднелась татуировка в виде больших красных прыщей.

— Я собираюсь очень много снимать, — сообщил он. — В основном этой вот ручной камерой. Получается с зерном. Мне нравится.

— Мне плевать. Когда я начну принимать препарат, то ничего не замечу.

Он обещал мне, что будет меня запирать и держать в тайне мою сонную тюрьму, что не позволит никому сопровождать его — ни помощнику, ни уборщице. Если он захочет принести сюда оборудование, мебель или материалы, то сделает это сам. Кроме того, каждый раз после его ухода не должно оставаться никаких следов его действий. Ни клочка бумажки. Когда я буду каждый раз просыпаться на третий день после приема инфермитерола, не должно оставаться никаких следов того, что тут происходило, пока я спала. Не должно быть никакого сюжета, за который я могла бы уцепиться, никаких фрагментов, которые я могла бы проанализировать. Даже тень любопытства может нарушить мою миссию по очистке сознания, пробудить какие-то ассоциации, освежить и обновить клетки в моем мозгу, мои глаза, нервы, сердце.

— И вообще, я не хочу, чтобы ты знал, что я задумала. Это испортит мою работу. Творческий стимул для меня — это чтобы ты был постоянно… в неведении.

Вероятно, он был разочарован тем, что я не выспрашивала у него, чем он будет заниматься. Меня не беспокоило, что он мог делать секс-съемки. Вроде бы он гей. Я ничем не рисковала.

— Если в квартире будет чисто и пусто, если ты будешь уходить до того, как я проснусь, а я не умру от голода и не переломаю кости, то твоя работа меня не интересует. Ты получаешь карт-бланш. Только не выпускай меня отсюда. Я делаю нечто очень важное для себя. Зуб за зуб. Удар за удар.

— Зуб за удар имело бы больше смысла, — заметил он. — Может, ты все же сожжешь паспорт или разрежешь на куски водительское удостоверение? — с робкой надеждой предложил он. Я видела ход его мыслей. Он уже представлял, как критики станут описывать видео. Ему требовалась пища для анализа. Но этот проект выходил за рамки исследования «личности», «общества» и «институтов». Мой проект был поиском нового духа. Я не собиралась объяснять это Пин Си. Он подумает, что понимает меня. Но он не мог меня понять. Ему это не полагалось. И вообще, мне нужны были и свидетельство о рождении, и паспорт, и водительское удостоверение. Я проснусь — как я думала — и увижу прошлое как мое наследие. Мне надо будет подтвердить свою прежнюю личность для получения доступа к банковскому счету, чтобы ездить в разные места. Ведь я проснусь не с другим лицом, телом и именем, а с теми же. Я буду выглядеть абсолютно так же, как прежде.

— Но это обман, — возразил он, — если ты планируешь выйти отсюда и вернуться к такой же, как сейчас, жизни. Зачем тогда все это?

— Это личное, — ответила я. — Дело не в паспорте. Речь идет о внутренней работе. А что я должна, по-твоему, делать? Уйти в леса, построить форт и охотиться на белок?

— Ну, такое перерождение имело бы смысл. Ты видела что-нибудь из Тарковского? Читала Руссо?

— Мне многое было дано с самого начала, — заявила я Пин Си. — И не собираюсь все просто растранжирить. Я не идиотка.

— Мне, может, придется типа деградировать до камеры «Супер-8». Могу я опустить жалюзи в спальне? — Он вытащил из полотняной сумки написанный от руки документ.

— Убери контракт, я не собираюсь с тобой судиться, — сказала я. — Только не подведи меня и не просри мой проект.

Пин Си пожал плечами.

Я протянула ему ключ от нового замка.

— Если мне что-нибудь потребуется, я прилеплю стикер сюда. — Я показала на обеденный стол. — Видишь эту красную ручку?

Каждый раз, когда Пин Си будет приходить ко мне, он должен вычеркивать дни на календаре, висящем на двери спальни. Раз в три дня я буду просыпаться, смотреть на календарь, есть, пить, принимать ванну и так далее. Бодрствовать я намеревалась только один час. Я уже подсчитала: в течение следующих четырех месяцев, или 120 дней, я проведу без сна всего сорок часов.

— Приятных снов, — пожелал Пин Си.

Его лицо было бледным, мясистым, чуточку расплывчатым — может, из-за вазелина на подбородке, — но взгляд оставался острым, настороженным, глаза — темными, ясными. И, хотя я понимала, что он приколист, все равно доверяла его решительности. Он не выпустит меня отсюда. Он был слишком самоуверенным, чтобы не сдержать слово, и слишком амбициозным, чтобы упустить такую возможность и не воспользоваться моим предложением. Спятившая женщина, запертая в квартире. Я захлопнула дверь перед его носом. Он вставил ключ и запер замок.

Я приняла первую дозу инфермитерола из сорока, прошла в спальню, взбила подушку и легла.

Через три ночи я проснулась в кромешной темноте, сползла с матраса, зажгла свет и прошла в гостиную, ожидая увидеть на двери царапины от когтей — свидетельство того, что дикого зверя держат в клетке против его воли. Но не нашла ничего. Пин Си даже не вычеркнул дни в календаре. Моя квартира была почти неузнаваема — голая, чистая и пустая. Я могла представить, как какая-нибудь хорошо одетая агент по недвижимости врывается в нее — шарфик в цветочек трепещет, как парус, рядом с ее поднятой рукой, когда она расписывает достоинства жилья паре молодоженов: «Высокие потолки, пол из твердой древесины, повсюду оригинальный молдинг и тишина, тишина. Из этих окон даже можно видеть Ист-Ривер». Костюм у агента канареечно-желтый. Молодожены, пожалуй, похожи на тех, которых я фотографировала несколько дней назад на Эспланаде. Воспоминание чуть исказило воображаемую картинку, но я знала, что к чему. Еще я знала, что три дня прошли без меня и что впереди долгий путь.

Я не видела никаких следов пребывания Пин Си, пока не добралась до кухни: пивные банки «Пабст блю риббон», фольга, измазанная чем-то вроде буррито, «Нью-Йорк таймс» от 2 февраля. Я написала список всего, что мне нужно, и прилепила стикер к столу: «Имбирный эль, крекеры с фигурками зверушек, пепто-бисмол». И еще: «Убирай за собой весь мусор после каждого визита! Вычеркивай дни!» Я предположила, что Пин Си заканчивал переговоры или составлял планы какого-нибудь видеопроекта, но еще не взялся за реальную работу. У меня было именно такое ощущение.

Я достала из холодильника кусочек пиццы и съела ее холодной, закрыв глаза, пошатываясь под флуоресцентным светом, струившимся с потолка и отражавшимся от кухонного пола. Надо было купить лампу солнечного света. Только мысль пришла мне в голову, как вдруг зазвенел звоночек в уголке моего сознания, напоминая, что надо принять витамины. Я глотнула сероватую воду из крана. Когда выпрямилась, то ощутила легкий приступ паники при мысли о запертой двери. Если с Пин Си что-нибудь случится, я тут так и умру. Но паника утихла, как только я выключила свет на кухне.

Я быстро помылась, положила грязное белье в машину, выполнила несколько упражнений, почистила зубы, приняла инфермитерол и вернулась в спальню. Все мои чувства были притуплены. Все казалось будничным и рациональным. Перед тем как отключилось сознание, я представила Тревора, то, как он опускается на одно колено и делает предложение своей очередной подружке. Самонадеянность. Глупо желать чего-то «навсегда». Мне стало почти жалко его, ее. Я услышала собственный смешок, потом вздох и стала уплывать, возвращаться в холод.

Второе пробуждение пришлось на середину дня. Я проснулась, держа во рту большой палец. Я вытащила его; он был белый и морщинистый; у меня болела челюсть, и это заставило вспомнить о судорогах, которые бывали у меня при орале. Меня это не испугало. Я встала, голодная и настороженная, и пошла на кухню. Пин Си вычеркнул шесть дней из календаря и прилепил на холодильник записку: «Виноват!» Я открыла холодильник, прожевала кусок пиццы, приняла витамины и заглотнула банку «Швепса». На этот раз контейнер для мусора был пустой, без мешка. Я оставила пустую банку на кухонной столешнице и лишь мельком вспомнила Риву и жестянку из-под диетического «Севен-ап», полную текилы, помылась, расчесала волосы, сделала несколько упражнений и так далее. Сказала себе, что сменю простыни, когда проснусь, приняла инфермитерол, легла, помассировала пальцами челюсть и отключилась.