Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 36)
Конечно, это Рива унесла мои лекарства. Сомнений не было. Она оставила мне лишь одну дозу бенадрила в фольге, дюймовый квадратик с двумя жалкими антигистаминными таблетками. Я с недоверием взяла его и захлопнула дверцу аптечки. Мое лицо в зеркале поразило меня. Я шагнула ближе и посмотрела, не исказилось ли оно еще больше после тех странных слов доктора Таттл. Я
Вот уж не подозревала, что Рива может быть такой решительной. Может, я сама пыталась спрятать таблетки? Я принялась выдвигать ящики, открывать дверцы в коридоре, на кухне. Залезла на столешницу и заглянула на верхние полки. Там ничего не было. Я поискала в спальне, в ящике столика, под кроватью. Выгребла все из гардероба, ничего не нашла и запихнула все назад. Проверила все ящики. Потом вернулась в гостиную и расстегнула молнии на чехлах подушек. Может, я сунула таблетки в софу? Но зачем мне потребовалось это делать? Я нашла свой телефон — он стоял на зарядке в спальне — и позвонила Риве. Она не ответила.
— Рива, — оставила я сообщение на ее голосовой почте. Она трусиха, подумала я. Она идиотка. — Ты что, доктор медицины? Ты крутой специалист? Если к вечеру моя фигня не вернется в аптечку, между нами все кончено. Нашей дружбе конец. Я никогда не захочу больше тебя видеть. Это если я еще останусь в живых. Тебе не приходило в голову, что ты, может, не знаешь, почему я в таком состоянии? И что последствия могут быть ужасными, если я внезапно прекращу принимать свои лекарства? Если я не приму их, у меня могут начаться судороги, Рива. Аневризма. Невротический шок. Понятно? Полный коллапс клеток! Ты будешь очень сожалеть, если я умру по твоей вине. Уж и не знаю, как ты сможешь жить с этим. Сколько тебе придется вызывать у себя рвоту и заниматься на степпере, чтобы пережить такое ужасное преступление, а? Знаешь, что убийство того, кого ты любишь, — это крайне деструктивный акт? Повзрослей, Рива. Ты понимаешь, что это крик о помощи? Все чертовски печально, если хочешь знать. И вообще, позвони мне. Я жду. И честное слово, я чувствую себя плохо.
Я взяла оба бенадрила, села на софу и включила телик.
«При единодушном голосовании сто против нуля сенат утвердил Митча Дэниелса директором административно-бюджетного управления США в администрации президента Буша. Пятидесятиоднолетний Дэниелс был старшим вице-президентом фармацевтического гиганта «Эли Лилли энд компани», базирующегося в Индианаполисе».
Я переключила канал.
«На этой неделе начались переговоры между голливудскими сценаристами и продюсерами для предотвращения вероятных забастовок, которые могут привести к остановке производства телевизионных фильмов, а тысячи авторов лишатся работы в шоу-бизнесе. Катастрофические последствия такой забастовки отразятся прежде всего на телевидении, где зрителям буквально будет нечего смотреть».
Это звучало не так плохо. Или на меня действовал бенадрил?
Тут я заметила еще один стикер. Он был налеплен на сломанный видак. Вот ужас! Вероятно, еще одно банальное послание Ривы, наставление «жить полноценной жизнью». Я встала и сорвала его. Так и есть, банальность: «Все, что ты можешь вообразить, реально. Пабло Пикассо». Только вот почерк не Ривы. Я даже не сразу узнала его. Это был Пин Си.
Я бросилась в туалет.
Рвота напоминала кислый, приправленный молоком сироп. Брызги попали мне на лицо. Я увидела, как в ней крутились две таблетки бенадрила, которые я недавно проглотила. Несколько дней назад я, возможно, и попыталась бы их выудить, но они все равно уже почти растворились. Пускай улетают, сказала я себе. К тому же два бенадрила — это просто ерунда. Все равно что тушить лесной пожар соплями. Или укрощать льва, прислав ему почтовую открытку. Я спустила воду и села на холодный кафель. Какое-то время вокруг меня кружились стены, покачивался пол, словно на корабле в шторм. Мне было паршиво. Мне что-то было нужно. Без этого я просто свихнусь. Я чувствовала, что умираю. Я прибавила громкость звонка на телефоне, чтобы услышать, когда позвонит Рива. Медленно встала. Почистила зубы. Мое лицо в зеркале было красным и мокрым от пота. Это был гнев. Это был страх.
Я снова села на диван, уставилась на телеэкран и положила ноги на кофейный столик. Я смяла идиотскую записку, которую оставил Пин Си. Потом положила ее на язык, и она медленно растворялась. На канале киноклассики у Теда Тернера показывали «Сибил». Я решила сохранять спокойствие. Я жевала и по кусочкам глотала размокшую бумажку. «У Салли Филд булимия, — сказала бы Рива, если бы оказалась в комнате. — Она сама откровенно говорила об этом. Джейн Фонда тоже. Все это знают. Помнишь ее ляжки в тех видео с упражнениями? Они были не натуральными».
— Ох, замолчи, Рива.
— Я
Может, и правда. Вот почему я ее ненавидела.
Интересно, для моей матери было бы лучше, если бы я украла все ее лекарства, как Рива украла мои? Риве повезло, что ее мучит только мысль о горящем теле ее матери. «Индивидуальные сковороды». Тело ее матери хотя бы уничтожено. Его больше нет. Моя же умершая мать лежала в гробу, став усохшим скелетом. Мне все-таки казалось, что она готовилась к чему-то, что ждало ее на том свете, и страдала перед смертью, поскольку вся иссохла и стала дряблой. Ругала ли она меня? Мы похоронили ее в ярко-розовом костюме от Тьерри Мюглера. Ее волосы были безупречными. Ее помада была безупречной, кроваво-красной, «Кристиан Диор 999». Интересно, выцвела ли сейчас помада там, в могиле? В любом случае мать превратилась в твердую кожуру наподобие сброшенного панциря огромного насекомого. Такой моя мать и была. А если бы я перед тем, как вернуться в школу, выбросила в унитаз все ее лекарства и вылила весь ее алкоголь? Может, в душе она и хотела, чтобы я это сделала? Может, это наконец сделало бы ее счастливой? Или, может, оттолкнуло бы ее от меня еще дальше? «Моя родная дочь!» В моей душе еле уловимо зашевелилось сожаление. Я подумала, что оно пахло, как мелкие металлические деньги. Воздух на вкус был похож на батарейку, когда до нее дотронешься языком. Холодный и электрический. «Я не готова занимать пространство. Простите меня за то, что я живу». Может, у меня начались галлюцинации. Может, у меня был инсульт. Мне был нужен ксанакс. А еще клонопин. Рива забрала даже мою пустую бутылку жевательного мятного мелатонина. Как она посмела?
Я составила мысленный список препаратов, которые хотела принять, а потом представила, что пью их. Сложила ладонь ковшиком и высыпала на нее невидимые таблетки. Я глотала их по одной. Не помогло. Меня прошиб пот. Я вернулась на кухню и выпила воды из-под крана, потом сунула голову в холодильник и увидела бутылку текилы «Хосе Куэрво», завернутую в мятый пластиковый пакет. Я обрадовалась, что это не человеческая голова. Я пила текилу и сердито смотрела на фотку Ривы. Потом вспомнила, что у меня есть ключи от ее квартиры.
Я НЕ БЫЛА В ВЕРХНЕМ Вест-Сайде несколько лет, с того дня, когда я в последний раз приезжала к Риве. Эта часть города казалась мне безопасной, рациональной. Все здания были массивнее. Улицы шире. Там ничего не изменилось за последние годы после моего окончания «Коламбии». Вестсайд-маркет. Риверсайд-парк. 1020. Вест-Энд. Дешевая пицца ломтиками. Может, поэтому Рива любила ее. Дешевая выпивка. Булимия стоит недешево, если у тебя тонкий вкус. Мне всегда казалось нелепым, что Рива решила остаться там после окончания учебы, но теперь, проезжая по Верхнему Вест-Сайду в кебе в моем состоянии лихорадки и отчаяния, я поняла, что жизнь в прошлом дарила тебе стабильность.
Я несколько раз нажала на кнопку звонка Ривы в ее доме на Девяносто восьмой улице Вест-Сайда. Ативан меня порадует, думала я. И, как ни странно, мне ужасно хотелось еще лития. И сероквель. Несколько часов слюнотечения и тошноты звучали как очистительная мука перед крепким сном — на амбиене, перкосете, одном вискодине, который я принимала. Я думала, что заберу у Ривы свои таблетки, поеду домой, просплю часов десять, встану, выпью стакан воды, чуточку перекушу, а потом посплю еще десять часов. Пожалуйста!
Я снова нажала на звонок и ждала, представив, как Рива топает по кварталу к ее дому с дюжиной пакетов с продуктами из «Агостино», как на ее лице отразятся шок и стыд, когда она увидит, что я жду ее, а ее руки будут заняты печеньем, мороженым, чипсами и пирожными или чем-то там еще, что любила Рива есть, а потом выташнивала. Ну и нервы у нее. И лицемерие. Я ходила кругами по ее убогому маленькому вестибюлю и яростно нажимала на звонок. Я не могла ждать. У меня были ее запасные ключи. И я вошла без спросу.
Поднимаясь по ступенькам, я чувствовала запах уксуса. Я чувствовала запах чистящего средства. Кажется, еще и запах мочи. Лиловатая кошка, словно сова, сидела на перилах второго этажа. «Видеть во сне животных — плохо, последствия могут быть самые нехорошие», — сказала мне как-то раз доктор Таттл, гладя своего жирного урчащего кота. Мне захотелось спихнуть кошку вниз, когда я поравнялась с ней. У нее был невероятно самодовольный вид. Вот и квартира Ривы. Я постучала в дверь. Не было слышно ничьих голосов, только завывание ветра. Я ожидала увидеть Риву в квартире. Наверняка она носит дома розовую фланелевую пижаму с кроликами из мультиков и мохнатые розовые шлепанцы. И она будет в какой-нибудь странной сахарной коме или начнет истерично рыдать, потому что «не знает, как ей справиться с реальностью» или еще из-за какой-нибудь чепухи. Серебристый ключ открыл дверь ее квартиры. Я вошла.