Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 20)

— Это моя подруга, та, за которой я ездила на станцию, — сообщила Рива женщинам.

Я кивнула. Я помахала рукой. Я видела, как одна из женщин таращила глаза на мою шубу, на кроссовки. Глаза у нее были как у Ривы — медово-карие. Рива взяла пончик с ее подноса.

— Твоя подруга голодна? — спросила одна женщина.

— Милые цветы, — сказала другая.

— Значит, вы — та самая подруга, про которую мы так много слышали, — констатировала третья.

— Ты хочешь есть? — спросила Рива.

Я покачала головой, но Рива потащила меня в ярко освещенную кухню.

— Здесь много еды. Видишь? — На столешницах стояли блюда с кренделями, чипсами, орехами, тарелка с сыром, салат из сырых овощей, плошки с соусом, пирожки. — Мы прикончили все рогалики, — сообщила Рива. Кофе варился в самоваре на столе. На плите дымились огромные кастрюли. — Цыплята, спагетти, что-то вроде рататуя, — сказала она, поднимая крышки. Странно, но Рива ничуть не смущалась. Казалось, она отбросила свою обычную манерность. Она не пыталась оправдываться, почему она такая домашняя, незатейливая или, как она обычно описывала жизнь в таком доме, как этот,— «негламурная». Может, просто сейчас ей было совершенно все равно. Она открыла холодильник и показала мне круглые пластиковые контейнеры с тушеными овощами, которые она приготовила заранее, чтобы было чем кормить гостей целый день. В спортзале она не была с Рождества. — Сейчас не время, — пояснила она. — Хочешь брокколи? — Она сняла крышку с одного контейнера. Мне в нос ударил резкий запах, и я с трудом сглотнула.

— У вас положено сидеть? Вы сидите десять дней? — спросила я, протягивая Риве букет.

— Шива длится семь дней. Но нет, моя семья не религиозная, ничего такого. Все просто любят сидеть и много есть. Мои тетки и дяди приехали из Нью-Джерси. — Рива положила цветы в раковину, налила себе чашку кофе, отмерила дозу «Свит-энд-лоу» из мятого пакета, который вытащила из кармана, и рассеянно помешала, глядя в пол. Я хлебала остатки кофе из «Макдоналдса» и подлила в стаканчик новую порцию из самовара. Флуоресцентный свет отражался от линолеума и резал мне глаза.

— Мне все-таки надо прилечь, Рива, — сказала я. — Мне плохо.

— О, ладно, — кивнула она. — Пойдем. — Мы снова прошли через гостиную. — Па, не пускай никого вниз. Моей подруге нужно немного отдохнуть.

Один из лысых мужчин махнул рукой и вонзил зубы в слойку. Корка развалилась и упала на грудь его коричневого вязаного жилета. Этот человек показался мне похожим на педофила. Да и остальные тоже. Но при таком освещении любой покажется, даже я. Даже Рива. Пока ее отец пытался собрать крошки слойки со своей груди, женщины встали, подошли к нему и, несмотря на его протесты, стряхнули крошки с жилета на блюдо. Если бы не тень смерти, нависшая над всеми, мне бы казалось, что я попала в фильм Джона Хьюза. Я попыталась представить, что сейчас возникнет Энтони Майкл Холл, может, в роли соседского мальчишки, явившегося с пирогом или пудингом выразить свои соболезнования. Или, может, это была черная комедия, и Вупи Голдберг играет в ней роль агента похоронной конторы. Мне бы она понравилась. Сама мысль о Вупи Голдберг успокоила меня. Она поистине моя героиня.

Рива отвела меня по винтовой лестнице в полуподвал, где находилось что-то вроде комнаты отдыха — грубый голубой ковер, деревянные панели, маленькое окошко под потолком, несколько довольно беспомощных акварелей, криво развешенных над морщинистой лиловой кушеткой.

— Чьи это рисунки? — спросила я.

— Мамины. Правда красивые? Моя комната там. — Затем Рива открыла дверь в узкую ванную с ярко-розовым кафелем. Туалетный бачок подтекал. — Вот всегда так, — сказала она, безуспешно дергая ручку. Вторая дверь вела в ее спальню. Там было сумрачно и душно. — Тут нет окна, поэтому трудно проветривать, — шепнула она и зажгла лампу на столике. Стены были выкрашены в черный цвет. Откатная дверь шкафа треснула, ее сняли и прислонили к стене. В шкафу висело только одно черное платье и несколько свитеров на плечиках. Кроме небольшого комода, тоже черного, с кривой картонной коробкой наверху, в комнатке почти ничего не было. Рива включила вентилятор под потолком.

— Это была твоя комната? — спросила я.

Она кивнула и откинула скользкий нейлоновый спальный мешок синего цвета, которым была накрыта постель — полуторный пружинный матрас, стоявший на полу. Простыни у Ривы были с цветочками и бабочками — старые, жалкие.

— Я перебралась сюда, когда училась в старших классах, и выкрасила комнату в черный цвет. Чтобы было круто. — Рива саркастически улыбнулась.

— Это очень круто, — одобрила я. Поставила свою коричневую сумку на пол, допила кофе.

— Когда тебя разбудить? Нам надо будет выйти из дома примерно в полвторого. Прикинь, сколько тебе нужно времени на сборы.

— У тебя найдутся запасные туфли? И колготки?

— У меня тут почти ничего нет, — ответила Рива, выдвигая и задвигая ящики комода. — Можно взять что-нибудь у моей мамы. У тебя ведь восьмой размер обуви?

— Восемь с половиной, — уточнила я, укладываясь на постель.

— Скорее всего, отыщем что-нибудь подходящее. Я разбужу тебя около часа.

Она закрыла дверь. Я села на постели и выключила свет. Рива возилась в ванной.

— Оставлю тебе чистые полотенца возле раковины, — сообщила она через дверь.

Я подумала, что, может, мое присутствие удерживает ее, она не может вызвать у себя рвоту. Надо было сказать ей, чтобы она не стеснялась. Мне действительно все равно. Я пойму. Если бы рвота могла меня хоть как-то утешить, я бы попробовала это делать год назад. Подождав, пока она закроет наружную дверь ванной и затопает по лестнице, я решила порыться в ее аптечке. Там был старый флакон амоксициллина со вкусом жвачки и половина тюбика крема от зуда. Я выпила амоксициллин и пописала в подтекавший унитаз. На мне были белые хлопковые трусы со старым, бурым пятном крови. Это напомнило мне, что у меня уже несколько месяцев не было менструации.

Я залезла под спальник и стала слушать доносившиеся через потолок шаги, завывания родственников Ривы, впитывая всю их невротическую энергию и представляя еду, передававшуюся от одного к другому, скрежет челюстей, сердечную боль, и столкновение мнений, и сдерживаемый гнев Ривы, или ярость, или что там еще, что она пыталась подавить в себе.

Я долго лежала без сна. Это было все равно что сидеть в кинозале, когда свет погас и ты ждешь начала фильма. Но ничего не происходило. Я жалела, что не взяла еще кофе. Я ощущала печаль Ривы тут, в этой комнате. Особую печаль молодой женщины, потерявшей мать, — сложную, полную обиды и нежную, и все же до странности полную надежды. Я ее узнавала. Но сама не чувствовала. Печаль просто плавала в воздухе. Сгущалась до зернистых теней. Абсолютная правда состояла в том, что Рива любила свою мать так, как я не любила мою. Любить мою мать было непросто. Я уверена, что она была сложной личностью и заслуживала подробного анализа, еще она была красивая, но я толком не знала ее. Так что печаль в этой комнате казалась мне некой заготовкой. Банальностью. Как и тоска по идеальной матери с телеэкрана, которая готовила бы обед и убирала в доме, целовала меня в лоб и заклеивала ссадины на моих коленках, читала мне на ночь книжки, обнимала и успокаивала, когда я плакала. Моя родная мать закатила бы от удивления глаза при мысли о том, что надо жить так. «Я тебе не нянька», — часто повторяла она мне. Но у меня никогда не было няньки. Иногда со мной сидели девчонки из колледжа, которых находила отцовская секретарша. У нас всегда была в доме экономка, Долорес. Мать называла ее служанкой. Я могла бы представить отказ моей матери от домашних дел как некое феминистское утверждение ее права на праздность, но на самом деле думаю, что она отказывалась готовить и убирать, поскольку считала, что это подтвердит ее фиаско в роли королевы красоты.

Ох, моя мать. В расцвете лет она садилась на строгую диету — только черный кофе и нескольких слив на завтрак. На ланч она приказывала Долорес сделать ей сэндвич. Она съедала несколько кусочков и откладывала остатки на тарелку тонкого фарфора — урок для меня, догадывалась я, как не переедать. Вечерами она пила со льда шардоне цвета мочи. В кладовой стояли ящики шардоне. Я наблюдала, как ее лицо распухало и опадало изо дня на день, в зависимости от того, сколько она выпьет. Мне нравилось думать, что она плакала украдкой, огорчалась из-за своей несостоятельности как матери, но я сомневаюсь, что она плакала по этой причине. Небольшие мешки под глазами. Она боролась с ними с помощью крема от геморроя. Я узнала об этом после ее смерти, когда очищала ее ящик с косметикой. «Препарейшн эйч», тени для глаз «Сладкое шампанское», и тональный крем «Айвори силк», который она наносила даже дома. Помада «Фетиш пинк». Она ненавидела место, где жила, потому что оно находилось очень далеко от города. «Тут нет никакой культуры», — заявляла она. Но если бы там был оперный театр или симфонический оркестр — что она имела в виду под «культурой», — она все равно никогда бы туда не ходила. Она считала себя изысканной — любила дорогую одежду, хорошие вина, — но абсолютно не разбиралась в искусстве. Она ничего не читала, кроме любовных романов. В доме никогда не было свежих цветов. В основном она смотрела телевизор и целыми днями курила в постели. Это была ее «культура». Каждый год в канун Рождества она брала меня в торговый центр. В «Годиве» мать покупала мне шоколадку, потом мы ходили по магазинам, и она называла вещи «дешевками», «деревенскими» и говорила, что они для «чертовых проституток». Возле прилавка с парфюмерией заявляла: «Эти духи воняют, как трусы шлюхи». Такие выходки она допускала в те редкие дни, когда мы куда-то ходили вместе.