Осип Дымов – Томление духа (страница 9)

— Нил, перестаньте, милый…

— Не могу, не могу… У нас не будет собственности. Лошади и коровы будут общие: кто хочет придет и возьмет для пользования; они только будут стоять в наших стойлах. Никогда не будем запирать ворота на ключ… Во всем доме не будет замков и ключей… Мы приготовим комнаты для всех, кто бродит по дорогам… На воротах мы сделаем надпись: «Этот дом ваш дом. Войдите, добрые люди». Всю ночь фонарь будет освещать эту надпись. Они придут ночью, когда мы спим, а на утро мы выйдем к ним и поклонимся: «Спасибо, что вошли и принесли радость. Вот я и моя жена». Ты будешь в светлом платье, как мне снилось… Лена, что с тобой? Вот вода. Выпей. Теперь лучше? Пойдем, пойдем сейчас.

— Куда?

— Мы скажем Сергею. Он бесконечно добр и полюбит тебя как сестру. Опять отвернулась!

— Нет. Уходи, Нил. Нет.

— Я все сделаю, ни от чего не убегу. Я хочу только немного личного счастья.

— Ты торгуешься. Личное счастье только в счастье общем.

— Неправда. Не только.

— Другого нет. Уйди.

— Ухожу. Прощай.

— Я прямая линия и знаю свой путь. Ты — окружность.

— Твой путь — отказ и смерть.

— Может быть.

— Прости, если я говорил не так, как нужно.

— Мне жаль тебя. Сделай усилие над собой.

— И тогда?

— Хочешь награды?

— Я слаб. Поддержи меня.

— Не умею.

— Не говори, не отвечай мне. Я унесу с собой тень надежды. Слушай, Лена: если мы встретимся через несколько лет и ты увидишь, что я — я стал другим — может что-нибудь измениться?.. Не отвечай. Молчи.

— Не могу молчать, потому что это было бы ложью. Ничто не может измениться.

— Теперь я понял: ты не любишь меня.

Молчание.

— Не любишь?

Молчание.

— Теперь все ясно… Что ж делать… Постараюсь забыть тебя. В этой комнате даже неодушевленные предметы хотят чтобы я поскорее ушел… Окно сделалось черным, а когда я вошел еще было светло. Да, забыл сказать: вы не умеете подавать руку, я давно заметил. Вначале это раздражало меня, а теперь и это полюбил… Никто не подает так руки. Окончательно прощайте, Лена.

— Прощайте, Нил. Простите меня.

— За что?

— Простите за все. Хочу, чтобы нашли свой крест и не убежали от него.

— Да.

Субботин ушел.

VII

Два дня над городом висела сизая туча, словно угроза. Дул холодный ветер; все предметы сделались громоздче, тяжелее. Золотисто-пурпурные закаты, которые в продолжение трех недель, словно феерия, горели в небе, исчезли и вспоминались, как счастье, нечаянно упущенное. Теперь в воспоминании они казались еще обаятельнее.

К вечеру из сизой тучи повалил снег. Наступила зима.

Нил бродил по городу; бессознательно выбирал он незнакомые улицы, чтобы никого не встретить.

— Похоронили, — бормотал он. — Могила…

Но сквозь тяжесть горя, обиды и самопрезрения иногда просвечивала надежда. Нет, это было еще тоньше и неопределеннее. Воображение рисовало Колымову в английской шляпе, с руками, засунутыми в высокие карманы синей жакетки. Ее глаза далеко расставлены и не глядят на него. Что-то сонное было в этой картине. Щемящая тяжесть горя и обиды начинала таять и наконец оставалась лишь в небольшом месте, в груди против сердца. Эта ноющая точка, увеличивавшаяся при вдыхании, делала боль почти приятной.

Мечты уносили его; он плохо замечал улицы. Снег продолжал падать.

…Пройдет несколько лет. Он приедет в приморский город за границу. У него будут дорогие кожаные чемоданы, швейцар отеля низко снимет фуражку. «Мне нужны две комнаты с балконом. В гостинице тихо?» Швейцар с золотым галуном не успеет ответить. На лестнице, покрытой красным сукном, появится Колымова. Он поклонится ей и скажет: «Я помню, когда на вас была английская шляпа и синяя жакетка». «Пойдемте со мной, — скажет Колымова. — Я кокотка». У него защемит сердце от боли, и он пойдет за нею…

Картина была так ясна, что он ощутил ту боль, которая проникнет в сердце. Нил приходил в себя и соображал, что это боль не будущего, а настоящего…

Шел снег, становилось холоднее. Если смотреть вдаль, то все фонари сливаются в ряд тускло блестящих точек, выровненных, как на скучном солдатском ученье.

— Откуда кожаные чемоданы? Какая такая заграница? — насмешливо говорил Субботин, унижая себя. — Глупо. Маленький, серенький, самолюбивенький человечишко…

Сделалось стыдно, краска прилила к щекам, и под фуражкой вспотел лоб.

— Кора деревьев похожа на кожу слонов. Боже мой, глупо, глупо! Надо спрятаться от всех, надо научиться говорить, думать…

Ему показалось, что есть выход из того мрака, который спустился над всей его жизнью. Как только он начинал думать о других — делалось легче, и выходило, что жизнь имела смысл. Когда же уходил в свое горе, все тяжелело и казалось безысходно печальным.

— Но мне нет дела до других, — возражал он себе. — Ни до кого, кроме Сергея… Я совсем забыл его.

С четкой ясностью вспомнил он лицо брата; вспоминался тихий свет лампы из-под большого зеленого колпака, вечерняя комната, складки белых штор, спущенных на окна.

Жизнь для других представлялась холодной улицей, где фонари сливаются в ряд тускло блестящих точек; жизнь для себя походила на уютную комнату при вечерней лампе.

— Никуда не уйду, — сказал себе Нил. — Через месяц забуду Колымову. Бог с ней! С кем не бывало?

Субботин вышел на широкую улицу. Здесь было шумно, светло, проходило много молодых женщин, в которых не трудно было узнать проституток. Нил старался не глядеть на них. Чаще попадались освещенные подъезды трактиров, гостиниц, ресторанов. Фонари светили ярче и веселее. В освещенных витринах были разложены заманчивые товары. Но и люди и предметы в этой местности как будто подражали тому, что есть у богатых.

«Второй сорт», — без насмешки подумал Нил.

Он почувствовал себя виноватым перед вторым сортом, перед этими людьми, которые тянутся к веселью. Его раненое сердце ощущало глубже и тоньше.

Две молодые женщины шли за ним в близком расстоянии. Он ускорил шаг; женщины тоже пошли скорее, и одна из них нечаянно задела его носком. Нил обернулся, она сказала:

— Ох, простите, — и улыбнулась.

Он смотрел на нее. Это была высокая, выше его, девушка с черными, свежими, добрыми глазами; только мелкие зубы, посаженные частоколом, портили молодое красивое, вероятно, накрашенное лицо. Она была в короткой шубке, сером дорогом платье и в большой серой шляпе с черным пером. Все было со вкусом и изящно. Рядом шла женщина с таким безразличным лицом, что его, вероятно, нельзя было бы зарисовать; она была ниже ростом, и хорошо сложена.

Несколько времени девушка и Нил молча, сердечно и внимательно смотрели друг другу в глаза.

«Глаза… похожи», — неясно подумал Нил.

— Пойдем, — произнесла девушка заученной интонацией, но добрые, ясные и твердые глаза смотрели приветливо.

— Куда пойдем? — ответил Нил одними губами, продолжая взглядываться в ее лицо.

— Ты мне нравишься, — проговорила девушка.

Он понимал, что перед ним проститутка, но ему хотелось ошибиться. Рассказы о странных приключениях и прихотях женщин пришли ему в голову.

Своей длинной тонкой рукой она оперлась о его руку. Сразу сделалось удобно; то, что прежде казалось трудно достижимым и требовало много усилий и времени — ощущать женщину, дотрагиваться до нее, близко смотреть в глаза — здесь оказывалось легким и простым.

«Милая девушка», — благодарно подумал он и спросил: — Как вас зовут?

— Женя.

Она не поинтересовалась узнать его имя; Нил заметил это.