Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 62)
Он взял препарат с собой. Выбросит в помойку – никакого яда ведь там нет. Повторения истории с русскими отравителями в Солсбери ждать не приходится. Впрочем… все же вирус, кто знает, как он мутирует. Лучше вылить в кастрюлю с водой и долго кипятить. Или, чем черт не шутит, предъявит какой-нибудь комиссии как вещественное доказательство. Но это же вторая доза отца, его надежда и спасение!
Для него все просто. Есть правила, которым они обязаны следовать.
Он же и вообразить не может, каково это – видеть отца висящим на канате над пропастью. С каждым днем, какие усилия ни предпринимай, канат становится все тоньше, пенька на твоих глазах перетирается, и ты понимаешь, что в один прекрасный день канат лопнет.
Если отец не получит эту дозу, ему остается совсем немного. Она должна его спасти. Какой у нее выбор? Открыть дверь и с поклоном пригласить смерть войти? Как с бабушкой? Как с мамой?
Селия не могла поверить – как он мог уйти? Они всю ночь занимались любовью. И она – господи, что за идиотка! Надо же было оставить пузырек на таком видном месте! Но это же было еще до Дэвида. Она и подумать не могла, что какой-то мужчина будет принимать душ и шарить в аптечном шкафчике.
Его взгляд… какой мрачный у него сделался взгляд! Разочарование. Брезгливость. Нет, Дэвид не простит. Она опозорила профессию. Но у нее же не было выбора! Она не могла позволить себе следовать правилам – есть ли вообще какие-то правила для инстинкта дочерней любви?
Селия встала, на ватных ногах дошла до ванной и сполоснула лицо. Привычный скрип тормозящего поезда метро почему-то заставил ее вздрогнуть. Вернулась в комнату, взяла телефон. Что сказать?
Прости?
Не уезжай?
А если он уже уехал? На глаза опять навернулись слезы. Никогда в жизни она не была так счастлива, как в эти недели. Сумрак последних двух лет рассеялся, жизнь вновь – а может быть, и впервые – повернулась к ней светлой, радостной стороной. Как она может заново погрузиться во тьму?
Оказывается, может. Теперь она потеряла обоих – и отца, и Дэвида.
Опять металлический скрип вагонов метро. Поезд тронулся. Должно быть, на нем он и уехал. Куда? В госпиталь? В лабораторию, поделиться открытием?
Селия обессиленно опустилась на кровать. И неизвестно сколько времени просидела, уставившись в одну точку и не шевелясь.
* * *
Лео пищал без перерыва. Беньямин взял его на руки, начал корчить смешные, по его мнению, гримасы, попытался что-то спеть – ничего не помогало.
Они зашли в большой секонд-хенд на окраине Портленда. В тележке уже лежали штук двадцать книг, еще два романа Лиза держала в руках.
– Пошли отсюда, – хмуро предложила она. – Пока не выгнали.
– Я же пытаюсь его успокоить!
– Ну подними его, опусти… я не знаю. Сделай что-нибудь.
Беньямин поднял малыша над головой и закружил, изображая самолет.
– Р-р-р-р… – зарычал он, очень похоже подражая звуку мотора.
Какое там! Лео зашелся в отчаянном реве. Какая-то женщина оторвалась от книги и наградила Беньямина неодобрительным взглядом.
Лиза вздохнула и выпустила из рук книги. Два увесистых тома со специфическим книжным грохотом упали в тележку.
– Ты когда-нибудь научишься обращаться с ребенком? – Она чуть ли не рывком отняла Лео у мужа и демонстративно повернулась к нему спиной. – Боюсь, он тебя просто-напросто не узнал.
А вот это удар ниже пояса. Беньямин стиснул зубы.
Лиза расстегнула верхние пуговицы на блузке и выпростала большую, тяжелую грудь.
Беньямин смутился.
– Ты что, собралась его кормить? Здесь, на людях?
– Как ты мог подумать? – огрызнулась Лиза. – Нет, конечно. Сначала повыгоняю всех книжников. Владельца разрешишь оставить?
– Мы же можем дойти до машины…
– Конечно, можем. Иди.
С этими словами она приложила Лео к груди. Тот немедленно зачмокал и успокоился. Лиза прошла к большому, обитому вельветом дивану за прилавком и присела. По выражению лица было заметно – успокоилась. Сработал самый, должно быть, древний рефлекс: детеныш кричит – значит, надо немедленно принимать меры. Все окружающее мгновенно теряет значение.
А Беньямина грызла обида.
Беньямин постепенно остыл. Лиза ничего плохого не хотела сказать. В состоянии стресса человек может наговорить что угодно, да и не только наговорить. С ним тоже такое случалось. Но все же в ее словах была и доля правды. Беньямин не так уж редко чувствовал себя с Лео совершенно беспомощным. С другой стороны, все акушерки в один голос утверждали, что утешать ребенка, давая ему грудь, – путь порочный. Лиза же считала, что это типичное американское клише и выглядит разумно только в досужих рассуждениях. Если верить этой нелепой теории, надо дождаться, пока ребенок устанет кричать и сам заснет. Мол, так он научится сам себя успокаивать.
Он подошел к Лизе. Она улыбнулась:
– Прости… Я просто ужасно устала.
– Знаю. А я очень хотел бы тебе помочь.
– Ничего страшного. Проголодался, вот и закричал. Мне, когда я голодна, тоже хочется покричать, но я себя сдерживаю.
– Лиза… сейчас такое время… я должен почти неотлучно быть на работе. – Он присел рядом. – Осенью куда-нибудь поедем. Возьму отпуск.
– Ты уже столько раз брал этот отпуск… Год за годом.
Лео продолжал сосать, но уже не так увлеченно. Глаза начали слипаться. Наконец-то они смогут поговорить.
– Пошли отсюда, – предложила она. – Здесь ничего нет путного, только кулинарные книги и детективы.
– Можем съездить в Фалмут.
– А что, это так важно?
Он молча пожал плечами.
– Ты предлагаешь таким тоном, будто оправдываешься.
– Нет… То есть… Я все время о них думаю. Сидят в своих комнатушках и… Знаешь, среди них полно образованных людей. Врачи, адвокаты и… да неважно кто. Это против человеческих правил – отнять у них все, что составляет их жизнь. Не покидает ощущение, что я участвую в каком-то варварском, полубезумном, даже бессовестном проекте. Им нечем себя занять. Какая-то старушка коротала время за вязанием, так я был вынужден отобрать у нее спицы.
– А может, пусть вяжут крючком?
Он засмеялся. Типичная Лиза – не обсуждать проблему, а искать ее решение.
– Нечего смеяться. Сейчас поедем и купим для них вязальные крючки. Крючком вряд ли можно нанести серьезную рану.
– Из мотка пряжи можно сделать петлю и повеситься.
На лице Лизы промелькнула гримаска отвращения, тут же сменившаяся улыбкой.
– Да уж, кто знает, на что вдохновят детективы с убийствами.
– Идиотизм в том, что никакой опасности нет. Скорее всего, нет. Но эта женщина, Генриетт…
– Ты о той несчастной? Которая порезала глаз?
– В жизни ничего подобного не видел.
– Мне кажется, мозг вообще вне человеческого понимания. Что-то добавили, что-то изменили – и на тебе. Малейший, ничего не значащий повод – и такой взрыв… Да и повода, как ты говоришь, никакого не было.
– Вообще-то ничего странного. Чуть-чуть дофамина – и человек счастлив.
– Да. А потом несчастен, когда кончается действие.
– И это тоже. – Беньямин вздохнул и повторил: – И это тоже. Не могу отделаться от ощущения, что мы экспериментируем на людях. Как доктор Менгеле…
– Возможно, и так, но в благих целях. И потом, они же все добровольцы.
– Знаю и все равно иной раз чувствую себя негодяем.
– Внешне ты на Менгеле не похож.
Вряд ли это можно считать комплиментом. У Менгеле были усы и шевелюра, а у Беньямина начали выпадать волосы в двадцать пять, да с такой скоростью, что он вынужден был их сбрить. Какое-то время это выглядело довольно брутально. Вот загадка: почему бритая голова придает мужчине мужественности, а лысая – нет?