Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 53)

Глаза его блеснули.

– Я так и знал, что тебе понравится.

Роберт прав. Она тоже начала невольно вспоминать детство – тогда все машины выглядели примерно как эта. Мода на огромные корабли пустыни еще не появилась, появится в пятидесятых. Этот красавец сделан семьдесят пять лет назад. Ровесник. Но он такой же, как и тогда, – а она сама? Если вдуматься, и она тоже. Та же девочка. Лицо в зеркале меняется, а глаза нет. Вернее, глаза тоже меняются, а выражение остается прежним.

На душе стало тепло – ведь с Робертом происходит то же самое. Господи, сколько раз она пыталась его изменить! Даже не столько пыталась, сколько хотела, чтобы он изменился. Роберт слишком много работал, был молчалив, разумен, бесконфликтен. Но как только он и взаправду изменился, ей стало жутко. Так, наверное, чувствует себя ребенок, впервые в жизни увидевший пьяного отца. Чужая мимика, чужой голос – и человек внезапно становится незнакомцем, от которого неизвестно что ожидать. Болезнь сделала с Робертом то же самое, только в тысячу раз хуже. Началось с мелочей: внезапная потеря концентрации, забывчивость, но главное – взгляд. Взгляд стекленел с каждым днем, и ей казалось, что еще немного, неделя, месяц – и он, оставаясь сравнительно здоровым, исчезнет из жизни.

А сейчас Гейл была уверена – нет, она вовсе не хотела, чтобы он изменился. Даже в те далекие годы взаимной, как это теперь называют психологи, притирки. Должно быть, это и есть неоспоримый признак любви – любят не за что-то, а несмотря ни на что. Со всеми мелкими недостатками, с капризами, с нежеланием следовать слепленному тобой из фильмов и книг образу. Раньше Гейл этого не понимала, не осознавала, что именно эти мелочи и составляют основу совместной жизни в любви и доверии. А сейчас она краем уха прислушивалась к беседе, которую муж завел с Полом, – о Трумэне, о забастовке сталеваров. Тогда было не понять, кто же правит бал – Вашингтон или профсоюзы, сказал Роберт, и она подумала, что готова сидеть и слушать его дни напролет.

Вспомнила, какой страх ее охватил, когда она подметила первые признаки болезни, вначале почти незаметные, а для чужого человека, возможно, и вовсе незаметные, но не для нее. А теперь… нет, никакой опасности от него не исходит. Роберт не станет злодеем только потому, что какой-то псих зарезал нескольких своих товарищей в доме престарелых.

Рубашка на спине немного помялась, бумажник, как всегда, оттопыривает задний карман джинсов. Лысина на затылке, отвисшие мочки, старческая пигментация на руках, но человек-то он все тот же. Достаточно глянуть на него за рулем этого ностальгического кабриолета.

Она откинула голову на подголовник. Страх исчез, как и не было.

Гейл закрыла глаза.

* * *

– Производители стараются уменьшить расходы, – заключил Сами.

В руке пачка распечатанных статей. Одну из них, не успев открыть дверь, положил на стол и прихлопнул ладонью:

– Смотри. Вот состав кормовых пеллет. Они действуют по сезону. Летом – сплошная кукуруза. Осенью – размельченные орехи, вместе со скорлупой. Скорлупы, подозреваю, раз в десять больше, чем орехов. И что самое забавное – мышки понимают! Весна – значит, пора заводить потомство, и это при том, что они не видят дневного света уже в двухстах поколениях. Откуда они знают, тепло на улице или холодно? Темно или светло?

– Ну хорошо. – Адам пробежал глазами название статьи. – А ты что, этого не знал?

Сами торжественно протянул следующий листок:

– Инсула. Грецкие орехи влияют на инсулу.

Адам послушно взял распечатку из Science и начал читать.

Ну да, желтые пятна на МРТ-картинках указывают на изменения.

Через три минуты он отложил статью.

– Здесь речь идет только о голоде. Это же связано с ожирением.

– Да-да, да-да… да посмотри же до конца! И сравни с нашими результатами. Норадреналиновое ядро уменьшается, адреналин зашкаливает. А теперь ты стимулируешь инсулу…

Адам дочитал и ненадолго задумался.

– Мне кажется, притянуто за уши.

– Это же необязательно орехи, черт бы тебя подрал. “За уши”! В нашем случае это может быть все что угодно.

Возбуждение Сами вызывало удивление – все остальные, от руководства до помощников лаборантов, пребывали в унынии, если не в депрессии. Вся лаборатория.

– Что ты хочешь сказать? Что они съели что-то не то, эти безумцы? Это же невозможно проверить! Ты же не предлагаешь выкопать трупы из могил и подвергнуть исследованиям содержимое их желудков.

– Я ничего такого не говорю…

Типичный Сами. Наука – игра; друзья, знакомые – игра. Вся жизнь – игра. Есть такие ученые, все ставят под сомнение, в том числе и саму науку. Земляки Декарта ни во что не верят, пока не убедятся сами. Даже если получены ответы на сто вопросов, вцепляются в сто первый, неотвеченный.

– Но глянь – сегодня все добровольцы спокойны и довольны. И закрадывается мысль: а может, дело во времени года?

– Особенности питания? Что-то такое, что они летом не едят?

– Вот именно.

– Минимальные различия… вряд ли достоверные.

– Ну, знаешь… Если одного ореха достаточно, чтобы достоверно взбодрить инсулу…

– Взбодрить… ну и словцо. – Адам ухмыльнулся.

Вся эта теория настолько же смешна, насколько примитивна.

– И вот еще. – Сами жестом аукциониста поднял над головой последнюю распечатку. – Не менее, а может, и более важное.

Адам покачал головой:

– Ты, часом, не забыл? Эксперимент прикрыт. Мы не имеем права этим заниматься.

– Мы не имеем права получать за это деньги, – пожал плечами Сами. – Мы не имеем права искать добровольцев. Но думать и анализировать – кажется, никто такое право не отнимал. Мы не просто должны – обязаны понять, в чем ошибка.

Конечно же, Сами прав. Эксперимент закрыли, повернули краник, но никто не может повернуть краник в головах ученых. Рано или поздно они начнут сызнова, в этом у Адама сомнений не было. Изменят что-то на молекулярном, на генном уровне, добьются разрешения этической комиссии. Новая партия мышей, потом новые добровольцы. Но изначально необходимо найти ошибку, чтобы ее не повторить.

– Как реагирует организм на яды и чужеродные белки? – Сами так и не опустил руку со статьей.

– Лимфатическая система.

– Вот именно! Помнишь рочестерскую группу? Они обнаружили лимфоток в мозгу. Всего несколько лет назад.

– И что? Помню, конечно.

– Что происходит при закупорке лимфатических сосудов?

– Не уверен, что они вообще могут ни с того ни с сего закупориваться. Это же мозг, а не ноги. Никакой внешней нагрузки.

– Ну а если? – Сами подождал и ответил сам: – Склеивается тау-белок.

Адам с сомнением покачал головой:

– Нет ни одной работы, доказывающей связь лимфатической системы с болезнью Альцгеймера.

– Это не аргумент! И знаешь почему? Потому что нет ни одной работы, доказывающей, что такой связи нет.

– Ну хорошо, допустим. И какая связь?

– Откуда мне знать? Я потому и пришел.

Адам невесело засмеялся, еще раз пробежал глазами лежащие на столе распечатки и вздохнул. Одна из дорожек, ведущих в никуда. Единственное, что не подлежит сомнению, – Re-cognize провоцирует приступы безумия у тех немногих, кто к этому безумию предрасположен. Сколько процентов? Пока ничтожная доля. Но кто знает? Препарат поставил их перед почти нерешаемой дилеммой: он слишком хорош, чтобы забросить, и слишком опасен, чтобы продолжать.

Вчера Адаму позвонил Дэвид.

Чума или холера, сказал он.

Уж тогда лучше холера, возразил Адам. Смертность меньше.

– Не могу отвязаться от Зельцера, – продолжил Сами. – Возможно, его просто-напросто что-то вывело из себя…

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь допрос? Логика, последовательность – все при нем. Но непредсказуем, лишен эмпатии… Подходит под школьное определение психопата. Джекилл и Хайд. Вспомни, он же был общим любимцем. То есть может быть приятным, даже обаятельным в общении, но ему абсолютно плевать на всех, а особенно на тех, в кого у него есть желание плюнуть. Не чувствует и не сочувствует чужой боли. Добавь дисбаланс адреналина…

Адам молча слушал, его заинтересовал ход рассуждений Сами, хотя он пока и не понимал, куда тот клонит.

– Адреналин, приступ ярости, – продолжил Сами. – Ты же видел норадреналиновое ядро. И другие нейротрансмиттеры[41] тоже в дисбалансе.

– Активация гена войны?

– Да нет… нет, конечно. Но ты понял. Результат тот же.

Адам задумался. Что-то вывело из себя… Возможно, за деревьями они не видят леса?

– Нет, это невозможно. Я в это не верю, – произнес он раздельно, стараясь придать этому “не верю” максимальную убедительность. И сам почувствовал – получилось плохо.