Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 65)

– Надо закончить коррекцию к концу июля.

– No problem.

– Итак… День летнего солнцестояния.

Росси выбросил вверх растопыренную пятерню и исчез.

Юхан подъехал к письменному столу. Порадовался новому креслу: катится, как плывет, совершенно бесшумно. Один в бегах… далеко не убежит. А скорее всего, как и предположил Росси, уже кормит лягушек в каком-нибудь болоте.

Солнечный зайчик прорвался сквозь шторы и пощекотал лицо. Юхан прикрыл глаза.

Стокгольм почти чист…

Хорошая новость. Несмотря на мелкие осложнения, новость не просто хорошая – превосходная. После праздников город будет чист на сто процентов.

Ждать осталось совсем немного.

Уже стало привычкой: каждое утро ровно в восемь Биби осторожно стучала в дверь, выжидала несколько секунд и только потом поворачивала ключ и с вопросительным “Алло?” переступала порог. Мало ли что, каждый раз уговаривала она себя, хотя теперь уже знала твердо: никто не откликнется. Поднимала толстенную, в двух частях, “Дагенс нюхетер” и складывала на тумбочку, не глядя даже на заголовки. Тоже казалось чем-то вроде нарушения личного пространства Глории. Худеющую с каждым днем пачку официальных и частных писем относила на кухонный стол. Каждый день наполняла водой зеленую лейку и в определенном порядке поливала цветы. Спатифиллум, почему-то называемый “женским счастьем”, два горшочка фиалок, неприхотливую, пышно разросшуюся герань.

Закончив полив, садилась за стол и перебирала письма. Пару раз даже поставила кофе – может, пройдет неприятное чувство взлома чужой жизни. Но выпить так и не решилась. Осмотрела продукты в холодильнике, выкинула просроченные. Яйца взяла домой, испекла бисквит.

Глория наверняка бы одобрила. Она терпеть не может глупого расточительства. Если Биби оставит продукты гнить в холодильнике, наверняка получит нагоняй, когда Глория вернется.

Почти любое действие начиналось или заканчивалось именно этим вопросом: одобрит ли Глория, когда вернется?

А что делать со счетами? Правление кооператива и так косо поглядывало на Глорию из-за ее веса, а теперь еще и неоплаченные счета. Неоплаченные счета, полуметровая пачка непрочитанных газет… может, отказаться от подписки от имени Глории? Отказаться от подписки, потом от электроснабжения, позвонить в “Телиа” и попросить отключить телефон?

Сделать что-то одно, потом другое… вычеркнуть Глорию отовсюду. Вычеркнуть из жизни.

Биби никогда не чувствовала себя такой беспомощной и бессильной. Этот Миккельсен так и не позвонил. Обещал – и не позвонил. Конечно, у него есть и другие дела, наверняка более важные, чем помогать пожилым дамам, но говорил он так приветливо и заинтересованно, что Биби была уверена: обязательно перезвонит. Но нет. Не перезвонил.

Вот очередное письмо от “Телиа”. А вот еще одно из “Ваттенфаля”[47].

И ни одной повестки из Института питания. Из поликлиники тоже ничего. После той “выписки из регистра”, больше похожей на приказ, – ни звука. Как будто им точно известно: Глории дома нет.

Именно такие конспирологические теории ее племянник Никлас решительно отвергал. Девяносто восемь процентов, сказал он. Девяносто восемь процентов исчезнувших людей возвращаются. Сломала ногу по дороге к метро. Уехала на Канары по горящей путевке.

Биби сложила письма и выровняла стопку. Странно – ни одного личного письма. Даже открытки ни одной. Ее волнующее предположение насчет любовного приключения с издателем – полная чушь. Вообще ни строчки. Ни от родственников, ни от бывших коллег.

Она представила картинку: Глория в тренировочном костюме. Должно быть, и размеров-то таких нет, сшили специально для нее. И орущий тренер за спиной. Биби тысячу раз видела такие сцены по ТВЗ.

Бедная Глория… Биби даже не хотела думать о таком сценарии. Никлас, правда, рассказал – ходят слухи, что сотни людей с избыточным весом забрали в Кафедральном соборе в Упсале и куда-то увезли. Посреди ночи. Жуть какая-то. Но племянник поспешил заверить – связи между этой историей и исчезновением Глории никакой.

Окинула взглядом полку с цветами. Орхидея жива, сочные зеленые листья, но новых побегов пока нет. Поежилась – на улице июнь, а в квартире почему-то зябко. Как бы Никлас ее ни успокаивал, заноза осталась: случилось что-то серьезное. Черт их знает, что им еще придет в голову, этим ненормальным.

Мы не собираемся сдаваться, сказал Сверд в последнем обращении к нации. Она видела это обращение. Риторика еще жестче, чем обычно. Эпидемию можно побороть, только если каждый их нас возьмет на себя часть ответственности. Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте. Вместе бороться, вместе победить. Граждане! Соотечественники! Братья и сестры! Хочу поделиться хорошей новостью: Стокгольм вот-вот станет первым свободным от жира городом в мире.

Биби вспомнила эти слова и похолодела.

На разделочном столе одинокий кактус. Интересно, почему Глория поставила его именно сюда? Насколько Биби помнила, кактусы очень светолюбивы, им нужно даже больше света, чем остальным. Может, собралась пересадить? Перевела взгляд на хлебницу. Она выкинула зачерствевшие куски еще на той неделе, но только сейчас заметила – за хлебницей что-то лежит. Блок стикеров post-it. Должно быть, свалился, когда она выкидывала зачерствевший хлеб. Что это?..

Биби!

Иду на собрание в Хувете. Регистр. в новой А-кассе и т. д. и т. п.

Займемся компьютером, когда…

Хотела оставить записку, но почему-то передумала. Даже не оторвала от блока.

Биби несколько раз перечитала записку. Хувет? Что ее туда понесло? Глория отказывалась даже от приглашений на литературные конференции.

Мысли заметались в голове, как мячи в сквоше, болезненно отскакивая от висков.

Упсала. Кафедральный собор.

Их загоняли в грузовики. И никто не знает, куда увезли.

Такое чувство, что в душе что-то оторвалось, и это что-то уже никогда не удастся вернуть на место. По щекам ручьем потекли слезы.

Глории больше нет. Она не смогла бы объяснить, откуда пришло это знание, но сомнений не было.

Они от нее избавились.

Сама не понимая зачем, бросилась к мойке, открыла кран, вылила полбутылки моющего средства и щеткой взбила до крутой пены.

Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте… Стокгольм – первый свободный от жира…

– Не может быть, – повторяла Биби вслух. – Не может быть. Даже если они собрали всех, они могли…

Что? Что они могли?

С яростью стукнула по крану – пена уже перевалилась за край мойки, – попятилась к столу, села и положила голову на руки.

– Хувет?

– Так написано. Двадцать четвертого, как раз в тот день, когда она исчезла.

– Регистрация в кассе пособий по безработице?

– И еще там что-то. Она же написала – и тэдэ и тэпэ.

Ханс Кристиан с трудом проглотил слюну, в горле стоял ком. Биби говорила тихим, надтреснутым голосом, почти без выражения. Он даже не сразу узнал ее голос. Произнесла именно так, как написано – и тэдэ и тэпэ, – и замолчала.

– Но это вовсе не означает… – начал он было и осекся. Не знал, что сказать.

Потому что сам был твердо уверен – означает.

– Наверное, там они ее и схватили. Как в Упсале…

Ханс Кристиан побарабанил пальцами по рулю. Звонок был неожиданным и тревожным. Он включил аварийную сигнализацию и съехал на обочину. Как зловещий символ, мигала и тикала красная лампочка. Тик-так, тик-так.

– Что ж… теперь мы знаем, где искать.

– Знаем, – повторила Биби так же вяло. – Но давно же… столько времени прошло.

Ханс Кристиан не мог отвести глаз от тикающего треугольника. Она права. Давно. Слишком давно. Если даже они не успели замести следы сразу, то за две недели наверняка.

– Строго говоря, Биби, новость не такая уж плохая. – Он попытался придать голосу бодрости. – У нас есть точная дата, мы знаем место. Должны быть и другие…

– Вы хотите сказать, что они продолжают?

– Нет, я имел в виду…

А что он имел в виду? Если уже известно про Упсалу и про Стокгольм, наверняка должны быть и другие места. Чего у Юхана не отнять – последовательности и упорства.

– Я тоже так думаю. – Биби словно угадала его мысли. – Все взаимосвязано.

– Наверное, не стоит делать поспешных выводов.

Хувет. Стадион, концертный зал… называй как хочешь. Девять тысяч мест.

– Я его слышала, – неожиданно громко и отчетливо произнесла Биби.

– Кого?

– Сверда.

Ханс Кристиан задохнулся и кашлянул – скрыть замешательство.