Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 43)
– Это было у длинной стороны собора, – продолжила Лена. – На Епископской. Там, где лестницы.
Ханс Кристиан встал и подошел к кухонному окну.
– Вот отсюда вы их и видели?
Старуха молча кивнула.
Он присмотрелся. Из окна виден сад, очевидно, последний в городе, и часть площади. Не такая большая, но достаточно, чтобы заметить грузовик. К тому же ночи сейчас короткие, в четыре утра уже почти светло. Но детали, разумеется, вряд ли ей удалось различить.
– В таких грузовиках скотину возят. Здоровенные.
Лена добрела до стола и села. Именно так она сказала и Никласу: скотину возят.
– Не слишком-то приятно… вонь в этих грузовиках жуткая.
– И они грузили туда людей? Я правильно понял?
– Сотнями. А может, тысяча или больше.
Ханс Кристиан вздрогнул.
–
Лена Мюррхаге задумалась и сама себе покивала.
– Я не поняла, что происходит, – надо же, столько людей посреди ночи… И в полицию звонить бессмысленно – они были там, полицейские.
– А дальше? Что вы еще видели?
– Настоящие слоны. Эти люди, я имею в виду. Таких по ТВ показывают.
– Те, кто выходил из собора?
– Господи помилуй, ну да… – Она кокетливо наморщила нос, что выглядело довольно странно на ее изможденном, безжизненном лице. – И как им не стыдно так себя запускать? Просто безобразие!
Старуха тяжело, натужно закашлялась, со стонами хватая воздух в секундных перерывах между приступами.
Ханс Кристиан протянул ей салфетку.
Что на это сказать? Ясно одно: она позвонила в газету вовсе не из
– Спрашивайте, – чуть ли не приказала Лена, отдышавшись.
– А вы уверены, что там была полиция?
Она вытерла салфеткой набежавшие слезы и посмотрела на него с удивлением:
– А кто же еще?
– Значит, скотовозы… – пробормотал Ханс Кристиан и сделал пометку в блокноте.
Неужели правда?
– Свиней в таких перевозят. А может, и коров, не знаю. Но в газетах-то нет ничего, а этот журналист из “Новой”… Наверняка решил – из ума выжила старая ведьма.
Ханс Кристиан улыбнулся.
– Не думаю. – Огляделся и спросил: – А у вас бинокль есть?
Она внезапно смутилась.
– Какой бинокль?
– Я имею в виду, в ту ночь… у вас был бинокль?
– Я… – неуверенно произнесла Лена. – В ту ночь… ну да, был у меня бинокль. Вон он лежит, на книгах. – Она кивнула на старинный, неумело, от руки раскрашенный розово-голубым орнаментом кухонный шкаф.
Ханс Кристиан взял бинокль и снова занял позицию у окна. Посмотрел на улицу. Зеленый велосипед на стоянке у входа в церковь. Подкрутил резкость – на багажнике пакет из супермаркета
С таким биноклем Лена могла видеть все, что происходит, в мельчайших подробностях. Несмотря на девяносто лет за плечами.
Удивительно, что никто больше не обращался с подобными заявлениями. А впрочем, ничего удивительного. Во-первых, не так много квартир, откуда видна лестница Кафедрала, во-вторых, кому придет в голову хвататься за бинокль в четыре часа утра? Кафедральный собор окружен нежилыми зданиями – Густавианум, церковь Святой Троицы. Там-то уж точно некому было наблюдать за ночными событиями.
Он положил бинокль на подоконник. Вокруг одной из башен Кафедрала кружила с душераздирающими воплями стая галок, словно предвещая беду.
Выписка из регистра жгла карман. Он взял ее у тетки Никласа два часа назад – специально съездил в Стокгольм.
Неужели Юхан зашел так далеко?
– У вас все? – спросила Лена Мюррхаге и опять закашлялась.
Ханс Кристиан очнулся, подошел к столу и выключил диктофон.
В лице старой дамы не было ни кровинки.
Влажный, скользкий бетонный пол в боксе. Глория изо всех сил старалась не потерять сознание, пыталась сообразить, что происходит, но, очевидно, в сознании случилась авария, порвались какие-то связи, и ей никак не удавалось соединить обрывки мыслей во что-то более или менее целостное.
Сквозь щели в потолке пробивался слабый свет, но утренний или вечерний – определить невозможно.
Грузовик ехал из Стокгольма несколько часов. Кого-то рядом беспрерывно рвало, кого – разглядеть не удавалось. Рвотные массы застревали в одежде и медленно высыхали, но она этого не замечала. И эта нестерпимая вонь…
Когда-то у нее был студент, страстный зоозащитник. Он рассказывал о шведском свиноводстве – гораздо больше, чем ей хотелось бы знать. Даже показывал фильмы, снятые скрытой камерой где-то на севере Упланда, – на свиноферме с животными обращались так безобразно, что кто-то написал заявление в полицию. Несмотря на неопровержимые доказательства, фермеры отделались символическим штрафом, вроде и приняли для вида какие-то меры, но через несколько дней все вернулось к старому. Глория тогда обратила внимание на грязную шкуру животных, залитый кровавой слизью пол. И какой-то уродливый, багровый комок. Студент пояснил – спонтанный выкидыш, поросенок с чудовищными врожденными уродствами.
Но больше всего ее поразили не кровь, не грязь, не покрытая коростой шкура животных.
Глаза. Круглые, ясные глаза поросят. Ей тогда показалось, что они смотрят не на кого-то, а именно на нее.
А теперь на их месте она сама. И она, и все остальные.
– Вальдемар! – неожиданно для себя самой крикнула она и тут же похолодела. Никто не откликнулся, зато все начали наперебой выкликать другие имена:
– Томми! Фрида! Фри-и-ида! ФРИ-И-И-ДА-А!!!
Потом все стихло, если не считать слабых голосов у противоположной стены. Какой-то мужчина залез на ограду и беспрерывно что-то говорил. Вначале призывал всех объединиться, выломать дверь. Потом обнаружил, что эти призывы не встречают никакого отклика, но все же нашел несколько человек, готовых выслушать его предложения.
– Если наляжем все вместе, может получиться. А если нет, то… Раньше или позже они будут вынуждены открыть, принести хотя бы воду, и если мы вместе…
– Никто не придет.
– А если? Мы должны быть наготове…
– Ты видел оружие? Если мы попытаемся убежать, начнут стрелять.
– Но если мы все вместе… если мы… нас же тут несколько сотен! Всех не расстреляют.
– Присмотрись… многие даже не встают.
– Он прав, – чей-то голос из темноты, – и лучше начать прямо сейчас.
Глория встрепенулась – ей показалось, она слышит голос Вальдемара, такой же сочный гётеборгский акцент. Но нет – этот намного моложе.
– Пока никого нет, надо воспользоваться возможностью, поднять ограду…