Ортензия – Запах чужой земли. Приключенческая литература (страница 2)

Я кивнул.

– Английский, французский, испанский. Ну и русский санго немного.

– Твою же мать, – не удержался Черепанов, – а мой дылда на русском языке нормально разговаривать не научился, – он махнул рукой, – ну это лирика. Мне тут сообщили, что к нам из МИНУСКи едут, – и, видимо, приняв мой взгляд за вопросительный, пояснил, – многопрофильная комплексная миссия Организации Объединенных Наций по стабилизации. Слышал про такую? – и не дожидаясь ответа продолжил, – целый автобус с женщинами разных цветов и всяких вероисповеданий. Сечёшь? Из правительственных войск тут никого, кто бы их задержал, а мы, как сам понимаешь, не имеем на это право. Вот они и мчатся сюда на всех парах и кроме тебя, задницу мою прикрыть больше некому. Изобразишь на воротах аборигена, моя твоя не понимает и чтоб ни одна стервочка из этой организации на территорию не попала. Понял мою мысль?

– Легко, – согласился я, – их гнать в шею или культурно?

– Не наглей, – погрозил Черепанов указательным пальцем, – очень культурно, а то они кучу жалоб настрочат, а нам этого не надо. Скорее всего родственники президента нажаловались, слишком много их у него и жаждут отбить у нас дворец. Хотя какой это дворец, – Черепанов махнул рукой, – сам увидишь. И если всё понял, беги за Абрамовичем, вон он ждёт тебя, давай родной. А то эти дамочки ненароком примчаться раньше, чем ты в форму облачишься.

Но едва я шагнул вслед за долговязым очкариком, Черепанов меня догнал последним вопросом:

– А ты это, часом, шоколадному зайцу родственником не приходишься?

– Нет, – ответил я, изобразив на лице улыбку.

– И это не загар?

– Нет, – я отрицательно помотал головой.

– Ну ладно, потом поговорим, дуй.

Я шагнул в святая святых и едва не приложился лицом в огромную, металлическую статую Бокассы. Словно сброшенная с самолёта она прочно увязла в земле, и стояла слегка накренившись, всего в паре сантиметров от белой, видимо, недавно выкрашенной известью стены, усеянной пластиковыми цветами.

– И давно она тут, народ пугает? – спросил я у Абрамовича, в принципе, вовсе не рассчитывая на ответ.

Гена пожал плечами.

– Наверное с тех пор, как ее сняли с основания.

– Понятно.

Я вспомнил, что статуя символизировала вход в могилу Бокассы, чей скелет на самом деле находился где-то в лабиринтах подземелья под дворцом и зашагав рядом с нескладным очкариком, ненароком поинтересовался:

– Ты и правда Абрамович?

– Нет конечно, это Палыч меня так прозвал, назначив интендантом. Мол, всех интендантов через пару месяцев службы уже вешать можно.

– Да, – протянул я удивлённо, – а Суворов вроде год давал, ну ладно, а то уж было подумал, что родственник. А Палыч, стало быть отчество Черепанова?

– Отчество, – подтвердил очкарик и ухмыльнулся, протягивая руку, – я Гена, – а потом добавил, – родственник, ну ты сказал, – и он хохотнул.

– Алексей, – я пожал растопыренную ладонь, после чего указал на дом, напоминавший по форме лодку.

– Твоё хозяйство?

Над дверью была прибита большая вывеска, на белом фоне которой, чёрными буквами на русском языке, без малейшего намёка на дизайн, кто-то намалевал: «Хозинвентарь и принадлежности». Принадлежности. Вот кто придумал такое слово? Не самое приятное, потому как рифмуется с другим, совершенно не привлекательным.

Гена кивнул и отпёр массивный замок.

– Лодка Сен-Сильвестр, – проговорил я, рассматривая здание.

– В смысле? – спросил интендант, отходя назад и вставая рядом со мной.

– Так назывался этот дом в былые времена. Здесь жила вторая жена императора ЦАР.

У Гены очки сползли на переносицу и парень, близоруко щурясь оглянулся.

– Это ты с чего взял? – спросил он с сомнением глядя мне в глаза.

– То есть, ты занял это здание и даже не знаешь кому оно принадлежало? – теперь настала моя очередь удивляться.

– Почему не знаю, – Гена снова пожал плечами, – знаю. Тут африканский король какой-то жил, – потом подумал и добавил, – давно жил, ещё в позапрошлом веке. А как он свои дома называл, мне, как-то не досуг, – и спохватившись, быстро проговорил, – пойдём, Палыч сказал пять минут, а я тут по твоей вине здания разглядываю, – и устремился внутрь.

Я оглянулся. Через вполне ухоженную дорогу стояло старое трухлявое деревянное шале, когда-то поэтизирующее мирную спокойную жизнь сельского труженика. Буквы на вывеске давно стёрлись, но я и так знал, что это за домик. Вилла Мбата. Посторонним вход воспрещён. Здесь жил и спал только Ж.– Б. Бокасса. Я повернул голову разыскивая глазами то, зачем я здесь и сразу заметил его. Этот дом по сравнению с остальными постройками и сегодня был самым величественным. Дом его первой женщины. Вход мне не был виден, так как здание стояло фасадом к бассейну, в который, почти полностью завалилась арматура бринкбалантной горки. По мне так самая обычная горка для спуска в воду и почему на плане было написано бринкбалантная для меня осталось тайной. Но это и не важно. Дом, вот что меня интересовало в первую очередь, а вернее одна из комнат на втором этаже.

– Ну, где ты, – вывел меня из задумчивости интендант, – сейчас Палыч примчится.

И я шагнул в полутёмный коридор.

– Двигай направо, – проговорил Гена едва я появился на пороге, – сейчас тебе местную форму подберём, – потом глянув на мои ноги, хмыкнул, – с ботинками проблемы. Тут бойцов местных нагнали сплошь женского пола и ботиночки им 36—38 размер. Я тебе выдам, конечно, нужные, но ты их не умыкни. Отстоишь на воротах и верни обратно, очень тебя прошу.

– Верну конечно, мне-то они зачем? У меня свои имеются, – с некоторым удивлением ответил я, но хозяин этой богадельни только хмыкнул.

– Вот и я о том же, а то бывают ухари.

Мы прошли в квадратное помещение размером пять на пять метров, в котором проёмы окон были заложены разными по своим габаритам камнями и зацементированы. Не везде и абы как, но свет с улицы не проникал, а освещало помещение одна тусклая лампочка, свисавшая с потолка на электрическом проводе. Стены были выкрашены совершенно неоднородно. То ли максимально перестарались, когда разбавляли краску, то ли неравномерная впитываемость поверхности, к тому же с видимыми следами валика, глубокими нерегулярными трещинами и отслоившейся местами краски. И выглядело как роялти-фри изображения.

Мелькнула мысль, как в этом полумраке близорукий парнишка что-то находит, но потом решив, не моё это дело, пододвинул к себе колченогий стул.

– Верну, – пообещав, я стал раздеваться, а Гена с головой нырнул в картонные короба.

– Ну вроде нашёл, – проговорил он через минуту протягивая мне комплект местной одежонки и чёрные лакированные туфли, – извини другого нет, но на пост в самый раз.

Мне то вообще без разницы в чём миссию встречать, мог бы и в своей горке. Главное ведь цвет кожи. Моей кожи. Я был чёрным.

Когда-то моя бабушка, по молодости, в конце 60 годов прошлого века влюбилась в африканца. Но не просто в случайного студента, коих много понаехало из стран Африки и чьи правители, якобы, вставали на путь социализма. Это был цельный Император и не важно, что на этот пост назначил он себя сам, а к власти пришёл путём военного переворота, превратившись из простого солдафона в самого худшего африканского диктатора. Так о нём писали. Однако, моя бабушка, о новоявленном короле имела другое мнение, и я вполне разделял её взгляды. Во-первых, на тот момент страна представляла собой огромную бездорожную пустошь, отмеченную хаосом и голодом. Бывшее правительство – что-то вялотекущее. Устраивать переворот и захватывать власть не было желанием Бокассы, скорее кульминацией общественного беспокойства, которое и сделало его вождём. А во-вторых, если он такой жуткий злодей и людоед, как пытались и до сих пор пытаются очернить его личность историки и не только, то почему не нашлось ни одного свидетеля жестокости и каннибализма, кроме описанных анонимно в западных газетах, которые появились сразу после его обращения к своему народу с такими словами: «Дорогие мои! Час справедливости пробил! Хищная иностранная буржуазия, словно паразит, высасывавшая наши силы, упраздняется навсегда! Отныне каждый имеет равные права на деятельность, служащую удовлетворению интересов всех!».

Чем-то речь Ленина, стоявшего на броневике, напомнил. Может быть, потому что на той фотографии, которую видел я, президент стоял на башенке французского «панара» и слова произносил, один в один, из наших старых фильмов про революцию?

Я читал статьи Патрика Пресно, прославленного французского журналиста, где он отрицательно высказывался против подобных нападок и заявлял, что невозможно принять без доказательств обвинение в каннибализме. И утверждал, что все эти истории, бред сивой кобылы и выдуманы французскими спецслужбами. А как иначе оправдаться свержением Бокассы, только создать образ чудовища.

А потом новоявленный президент решительно выдавил лягушатников из Республики. Нагло и быстро, они даже охнуть не успели. Умникам из Елисейского дворца это не понравилось, на что Ж.– Б. Бокасса заявил представителю Жоржа Помпиду: «Никто не будет указывать мне, что я должен делать! Я могу обратиться к русским, они мне помогут. Не Парижу решать будущее моей страны!».

И вот эти слова, сказанные не журналистам и не с трибуны, а на ушко Валери Жискар д'Эстену, во время сафари на слонов, поставили окончательную и жирную точку.