Орсон Кард – Тень Великана. Бегство теней (сборник) (страница 79)

– А эта семья что, лучше? – яростно прошептал Сержант. – Отец – говорящая гора в грузовом отсеке, а мать – голограмма, которая все время твердит одно и то же, одно и то же.

– По-другому она не может, – объяснила Карлотта. – Она умерла.

– Другие ее знали, жили с ней, она каждый день с ними разговаривала, – продолжал Сержант. – А у нас только Великан.

Боб лег на спину, глядя в потолок, а потом закрыл глаза, поскольку потолка все равно не видел из-за слез.

– Это было страшное решение, – тихо проговорил он. – Что бы мы ни делали – все оказывалось не так. Вам мы ничего не говорили, потому что вам не хватало жизненного опыта для разумного выбора. Вы трое были обречены умереть в возрасте около двадцати лет. Мы думали, что нам удастся быстро найти лекарство – лет за десять-двадцать – и вы сможете вернуться на Землю еще достаточно молодыми, чтобы впереди у вас оставалась вся жизнь.

– Генетическая проблема оказалась слишком сложной, – сказал Эндер.

– Если бы мы остались на Земле, вы бы давно уже умерли. До каких лет дожили ваши нормальные братья и сестры – до ста десяти?

– Двое, – ответил Эндер. – Все прожили по крайней мере по сто лет.

– А вы трое остались бы печальным воспоминанием о детях, которые прожили лишь одну пятую жизни из-за трагического генетического дефекта.

– Одна пятая жизни лучше, чем это, – прошептал Сержант.

– Нет, – возразил Боб. – Я уже прожил одну пятую жизни, и этого недостаточно.

– Ты изменил мир, – сказал Эндер. – Ты дважды его спас.

– Но мне никогда не дожить до дня, когда вы поженитесь и у вас будут дети.

– Не беспокойся. Если вы с Эндером не найдете лекарство, у меня никогда не будет детей, – заверила Карлотта. – Я не стану никому передавать эту дрянь.

– О том и речь. Когда мы с Петрой зачали вас, считали, что есть ученый, который сможет все решить. Именно он в первую очередь повернул во мне ключ Антона. Именно он убил всех моих собратьев по эксперименту. Мы вовсе не собирались с вами так поступать. Но что случилось – то случилось, и больше нам ничего не оставалось – только найти любую возможность дать вам настоящую жизнь.

– Твоя жизнь настоящая, – сказал Эндер. – Меня бы такая жизнь вполне устроила.

– Я живу в ящике, который никогда не смогу покинуть, – парировал Боб, сжимая кулаки. Он никогда не думал, что придется сказать им нечто подобное. Жалость к себе невыносимо унижала, но им следовало понять, что он был прав, сделав все возможное, чтобы они не оказались обманутыми, как он сам. – Если вы проведете первые пять или десять лет жизни в космосе – что с того? По крайней мере, впереди у вас будут еще девяносто лет, и дети, которые проживут свой век, и внуки. Я никогда этого не увижу – зато увидите вы.

– Нет, не увидим, – прошептал Сержант. – Лекарства нет. Мы – новый вид с продолжительностью жизни примерно в двадцать два года при условии, что проведем последние пять лет при силе тяжести в десять процентов от земной.

– Тогда почему ты хочешь меня убить? – спросил Боб. – Разве моя жизнь для тебя не достаточно коротка?

Вместо ответа Сержант прильнул к рукаву Боба и заплакал. Эндер и Карлотта смотрели на них, взявшись за руки. Боб не знал, что они чувствуют. Он даже не знал, из-за чего плачет Сержант. Он никого из них не понимал, не понимал никогда. Он не был Эндером Виггином.

Боб иногда следил за перемещениями Эндера Виггина, сверяясь посредством ансибля с компьютерными сетями, и, насколько он мог понять, у того тоже не было особой жизни. Холостой и бездетный, он летал от планеты к планете, нигде надолго не задерживаясь, а затем вновь возвращался к околосветовой скорости, оставаясь молодым, пока все человечество старело.

«Совсем как я, – подумал Боб. – Эндер Виггин и я сделали один и тот же выбор – остаться в стороне от человечества».

Боб не мог даже предположить, почему Эндер Виггин прячется от жизни. У Боба был пусть короткий, но прекрасный брак с Петрой. У Боба были несчастные, но вместе с тем чудесные и невероятные дети. А у Эндера Виггина не было ничего.

«Жизнь хороша, – думал Боб, – и я не хочу, чтобы она закончилась. Я боюсь того, что случится с этими ребятишками, когда меня не станет. Я не могу их сейчас оставить – и у меня нет выбора. Я люблю их больше всего на свете – и не могу их спасти. Они несчастны – и я ничем не могу им помочь. Вот почему я плачу».

3. Наблюдая за небом

Карлотта занималась калибровкой гравитационного поля в кормовой части корабля, когда Эндер появился в отсеке жизнеобеспечения, находившемся прямо над ней – или перед ней, в зависимости от того, как воспринимать положение в пространстве.

Из-за системы гравитационной фокусировки понятие верха и низа постоянно путалось. Лотки с лишайниками, водорослями и бактериями, генерировавшими кислород и сырье для переработки в пищу, должны были оставаться в горизонтальном положении независимо от того, что происходило с кораблем. Во время ускорения вообще ничего не нужно было делать – сила инерции обеспечивала нужную ориентацию, при которой «низ» был направлен в сторону кормы. Но в нормальном полете они оказывались в состоянии невесомости, и потому поле приходилось настраивать так, чтобы направление отвеса для лотков не менялось.

Более того, лишайникам требовалась сила тяжести по крайней мере в половину земной. Но в грузовом отсеке, находившемся прямо перед – или над – системой жизнеобеспечения, половина g убила бы отца примерно за час. У него просто не выдержало бы сердце. А поскольку линза фокусировала гравитацию от тысяч звезд и ее требовалось подстраивать по мере приближения или удаления от наиболее массивных из них, настройки приходилось производить постоянно.

Карлотта взяла на себя задачу следить за тем, чтобы датчики всегда были идеально откалиброваны и компьютеры корабля могли работать с точными данными о внешней и сфокусированной гравитации в различных частях корабля. Она подключила к грузовому отсеку столько систем безопасности, что тревога срабатывала при малейших изменениях, которые могли бы повредить отцу. Здесь, в отсеке жизнеобеспечения, допустимый разброс был куда больше, но ей все равно приходилось следить, чтобы лишайники не росли слишком высоко, затеняя нижние уровни лотков и препятствуя фотосинтезу, который обеспечивали водоросли в самом низу.

Каждый лоток, по сути, представлял собой дождевой лес диаметром шесть сантиметров, где вместо деревьев росли лишайники, сплетаясь в замысловатую сеть, сквозь которую сочился свет в медленно текущую реку, где несколько разновидностей водорослей создавали микросреду для сотен разнообразных бактерий, живущих в условиях постоянно меняющегося симбиоза. Все переработанные отходы жизнедеятельности четырех человек – в основном отца, хотя и тем, что давали дети, тоже уже нельзя было пренебречь, – более или менее равномерно стекали в лотки, где бактерии разлагали их, превращая в питательный бульон, за счет которого могли существовать водоросли и в конечном счете лишайники.

Бактерии также поглощали гниющие лишайники и водоросли, а кроме того, и друг друга. Это был мир всеобщего пожирания, полностью замкнутый, где ничто не пропадало впустую. Затем лотки один за другим автоматически извлекались наружу, где с них собирали большую часть лишайников и водорослей, и заменялись новыми, в которых возобновлялся двухнедельный цикл роста. Все собранное становилось пищей.

Будь на борту больше людей, процесс шел бы быстрее – урожай можно было бы собирать с десяти лотков в день, но было бы больше и отходов для удобрения лотков, что ускоряло бы рост их содержимого.

Для поддержания жизнедеятельности системы требовались также небольшие количества невозобновляемых минералов, которые приходилось вносить, когда растительность слишком истощалась. Подобное шаткое равновесие можно было сохранять в течение столетий, пока поддерживалось в порядке оборудование и гравитация не выходила за допустимые пределы.

На корабле имелся также овощной огород, за которым нужно было ухаживать. Этот процесс был не столь автоматизирован, как в системе жизнеобеспечения, но без него всю их еду составляли бы отвратительная на вкус паста или столь же отвратительные галеты. Карлотта тоже взяла эту задачу на себя, поскольку отец больше не мог добраться до огорода. К тому же его руки стали столь велики, что он с трудом управлялся с маленькими листочками. Под конец своей карьеры корабельного фермера отец вырывал половину растений с корнем, от чего огород сильно страдал.

Мальчиков вполне устраивало, что подобными проблемами занималась сестра. В итоге, как она отметила со смешанным чувством гордости и горечи, она косвенно оказалась в традиционной роли женщины, ведущей хозяйство и готовящей еду.

Для столь однообразной работы требовалась определенная сила воли, и Карлотта сомневалась, что смогла бы доверить ее кому-то из братьев. Она не знала точно, что тому причиной – присущие человеку половые различия или попросту личные качества всех троих, но для Эндера, несмотря на его бескрайнее терпение и усидчивость, всегда существовала определенная цель, в то время как Сержант мог сосредоточиться на чем-то одном не в большей степени, чем… шестилетний ребенок.

На самом деле у Карлотты имелась теория, что Сержант больше всего из них троих похож на человека – на обычного ребенка. Он отличался изменчивым настроением, нуждался в постоянном стимуле, ему хотелось действовать, что-то менять, что-то делать – чего нынешняя жизнь предложить ему не могла. Критических ситуаций ни разу не случалось. Исследования Эндера двигались со скоростью черепахи, принося в основном отрицательный результат, а деятельность Карлотты вообще не приносила никаких перемен, кроме как в ее собственных знаниях, умениях и понимании всего, что происходит на корабле.