Орсон Кард – Тень Гегемона. Театр теней (сборник) (страница 6)
– Забыл про яйца в кулечке? – спросила Петра.
Нога после секундного колебания убралась.
Петра села, и на этот раз никто не стал ее опрокидывать обратно.
– Развяжите меня, чтобы я села на сиденье. Ну, быстро! А то у меня руки болят. Ничему не научились со времен КГБ? Людям без сознания циркуляцию крови прерывать нельзя. А здоровенные русские гориллы как-нибудь справятся с четырнадцатилетней армянской девочкой.
Ленту сняли, и Петра уселась на сиденье рядом с Тяжелым Сапогом и еще каким-то типом, который старался на нее не смотреть – глядел то в левое окно, то в правое, потом опять в левое.
– Значит, это аэропорт Гюмри?
– А что, не узнаешь?
– Я здесь никогда не бывала. Когда бы я успела? На самолете я летала два раза – из Еревана, когда мне было пять лет, и обратно через девять лет.
– Она знает, что Гюмри – ближайший аэропорт, где нет коммерческих рейсов, – сказала женщина. Говорила она без какой-либо интонации – ни презрения, ни уважения. Совершенно ровный голос.
– А чья это гениальная идея? Никто не подумал, что пленные генералы не так уж хороши в стратегии?
– Во-первых, кто бы нам это сказал? – ответила женщина. – Во-вторых, может быть, ты заткнешься и узнаешь все в свое время?
– Это не по мне. Я жизнерадостный разговорчивый экстраверт, который любит заводить дружбу с людьми.
– Ты самодовольный и пронырливый интроверт, который любит доставать людей до печенок.
– Хм, так вы что-то выяснили обо мне заранее?
– Нет, только в ходе непосредственных наблюдений.
Значит, у этой тетки есть чувство юмора. Вроде бы.
– Вы лучше молитесь, чтобы перелететь через Кавказский хребет и не попасться армянским ВВС.
Тяжелый Сапог презрительно фыркнул, показав, что он юмора не понимает.
– Мы, конечно, полетим на маленьком самолете и над Черным морем. А значит, спутники МЗФ будут точно знать, где я.
– Ты больше не служишь в МЗФ, – сказала женщина.
– То есть им на тебя наплевать, – пояснил Тяжелый Сапог.
Машина остановилась возле маленького самолета.
– Реактивный, смотри ты, – сказала Петра. – А вооружение у него есть? Или только взрывное устройство на случай, если армянские ВВС начнут вас сажать, и тогда вы взорвете самолет вместе со мной?
– Тебя снова связать? – спросила женщина.
– Людям на вышке это очень понравится.
– Выводите ее, – скомандовала женщина.
У мужчин, сидевших по обе стороны от нее, хватило глупости открыть обе дверцы и выйти, предоставив ей выбор. Она выбрала Тяжелый Сапог – о нем она знала, что он дурак, а о втором не знала ничего. И он в самом деле был дурак, потому что взял ее за руку ниже плеча, а другой рукой стал закрывать дверцу. Поэтому Петра отшатнулась в сторону, будто оступилась, мужчина покачнулся вместе с ней, а Петра, используя его хватку для опоры, нанесла двойной удар ногой – в пах и в колено. Оба раза она попала точно и сильно, и мужчина очень любезно ее отпустил перед тем, как упасть на землю, корчась и одной рукой зажимая пах, а второй пытаясь дотянуться до колена и поставить чашечку на место.
Они что, думали, будто она забыла все, чему ее учили по рукопашному бою? Она же его предупреждала, что получит его яйца в кульке?
Петра побежала со всех ног и очень радовалась быстроте, обретенной за месяцы тренировок в школе, а потом поняла, что они за ней не бегут. Значит, им это не надо.
Но она лишь успела это заметить, когда что-то острое вонзилось в спину над правой лопаткой. Петра успела замедлить бег, но не остановиться, когда свалилась наземь, снова лишившись сознания.
На этот раз ее держали под снотворным, пока не довезли до места, и, поскольку Петра не видела никаких пейзажей, кроме стен чего-то вроде подземного бункера, она понятия не имела, где находится. Где-то в России – точнее неизвестно. По синякам на руках, на ногах и на шее, по царапинам на коленях, на ладонях и на носу Петра поняла, что обращались с ней не слишком бережно. Цена за удовольствие быть самодовольным и пронырливым интровертом. Или за умение доставать людей до печенок.
Петра лежала на койке. Вошла докторша и стала обрабатывать царапины чем-то вроде смеси спирта с кислотой без анестетика, по крайней мере так казалось.
– Это на тот случай, если недостаточно больно? – спросила Петра.
Докторша не ответила. Очевидно, та женщина предупредила ее, что бывает с теми, кто говорит с Петрой.
– А тому мужику, которому я двинула по яйцам, их ампутировали?
Снова молчание. Ни малейшего интереса. Может, это единственный образованный человек во всей России, который не говорит на общем?
Петре приносили еду, включался и выключался свет, но никто не приходил говорить с ней, и из комнаты ее не выпускали. Она слышала только звук тяжелых дверей, и было ясно, что ее решили наказать временным одиночным заключением за плохое поведение во время переезда.
Петра решила не просить пощады. Просто, как только ей стало ясно, что она в изоляции, она тут же приняла это и изолировала себя еще глубже, не реагируя на людей, которые приходили и уходили. Они тоже не пытались с ней заговаривать, так что Петра жила в полном безмолвии.
Они не понимали, насколько она самодостаточна. Ее разум мог показать ей больше, чем способна сама реальность. Петра могла вызывать воспоминания пачками, слоями. Вспоминать разговоры дословно. И новые варианты этих разговоров, когда она говорила умные вещи, которые на самом деле придумала потом.
Она могла даже вспомнить каждый миг битвы на Эросе. Особенно той битвы, посреди которой заснула. Как она тогда устала. Как она боролась со сном. Как разум ослабел настолько, что Петра начала забывать, где она, зачем и даже кто она.
Чтобы уйти от этой бесконечно повторяющейся сцены, Петра попыталась думать о другом. О родителях, о маленьком братике. Она помнила все, что они делали и говорили после ее возвращения, но через некоторое время стали важны только воспоминания о годах до Боевой школы. Те воспоминания, что Петра подавляла девять лет как могла. Все прелести семейной жизни, которых она лишилась. Прощание, когда мама плакала, отпуская ее. Рука отца, когда он вел ее к машине. До того эта рука всегда означала защиту, безопасность, но сейчас рука отца вела ее туда, где защиты и безопасности не будет никогда. Петра знала, что она избрана, но она была всего лишь ребенком и знала, чего ждут от нее. Что она не поддастся соблазну побежать к плачущей матери, вцепиться в нее, закричать: «Нет, не хочу, пусть кто-нибудь другой идет в солдаты, а я хочу остаться дома, печь с мамой пирожки и быть мамой своим куклам. Я не хочу в космос, где меня научат убивать странных и страшных созданий – и людей тоже, которые верили мне, а я… заснула».
Нет, остаться наедине с воспоминаниями оказалось не такой уже хорошей идеей.
Петра попыталась голодать, просто не обращая внимания на приносимую еду, даже воду, ничего не беря в рот. Она ожидала, что к ней обратятся, начнут уговаривать, – не тут-то было. Пришла докторша, всадила укол в руку, а когда Петра очнулась, рука болела там, где ставили капельницу, и Петра поняла, что в голодовке толку нет.
Сначала она не сообразила отсчитывать дни, но после капельницы стала вести календарь на собственном теле, делая зарубки до крови ногтем на запястье. Семь дней на левом, потом на правом, а в голове надо было держать только число недель.
Хотя Петра не стала доводить их число до трех. Она поняла, что они ее пересидят в конце концов, потому что у них есть другие похищенные и некоторые, несомненно, пошли на сотрудничество, а раз так, то их вполне устраивает, что Петра сидит в клетке и отстает все больше и больше, так что, когда она выйдет, будет последней в том, что они там делают – что бы это ни было.
Ладно, так какая ей разница? Она ведь и так не собиралась им помогать.
Но если она хочет найти способ освободиться, то надо, чтобы ее выпустили из комнаты и отвели туда, где она сможет заслужить достаточно доверия, чтобы вырваться.
Доверия? От нее
Она стала плакать – это было нетрудно. У нее накопилось много настоящих слез. Но Петра отшлифовала эти эмоции, превратила плач в скулеж, долгий и непрерывный. Нос забился, но она не стала сморкаться. Из глаз лились слезы, и Петра не вытирала их. Подушка промокла от слез и соплей, но Петра ее не передвинула. Она только легла на мокрое пятно волосами и мотала головой, пока волосы не слиплись от носовой слизи, и на лице эта слизь засохла коркой. Петра старалась, чтобы плач ее не становился отчаяннее – пусть не думают, что она хочет привлечь к себе внимание. Она подумала было замолчать, когда кто-то войдет, – но решила, что не надо. Куда более убедительно будет не замечать людей.
Это помогло. Через день такого поведения к ней зашли и сделали еще один укол. На этот раз она проснулась на больничной кровати, и в окне виднелось ясное северное небо. А рядом с кроватью сидел Динк Микер.
– Привет, Динк!
– Привет, Петра. Ты здорово провела этих хмырей.