Орсон Кард – Ксеноцид (страница 48)

Разве не Демосфен разработал систему Иерархии Исключения? Утланнинги, фрамлинги, рамен и варелез. Да нет, она была создана много лет назад – наверное, то был другой Демосфен. Возможно, именно Иерархия Демосфена и натолкнула бунтовщиков на мысль воспользоваться этим именем как прикрытием. Они писали в поддержку независимости Лузитании, единственной планеты, где была обнаружена разумная нечеловеческая раса. Ничуть не удивительно, что неизвестный автор избрал себе псевдоним того, кто первым сумел разъяснить человечеству, что Вселенную нельзя разделять на людей и нелюдей, на разумные расы и неразумные.

Одних, как утверждал ранний Демосфен, можно назвать фрамлингами – это люди, которые прилетели с другой планеты. Другие были рамен – иная разумная раса, которая, однако, могла вступить с человечеством в контакт, чтобы общими усилиями покончить с расовыми различиями и вместе выносить решения. И наконец, варелез, «умные животные», обладающие разумом, но неспособные прийти к соглашению с человеком. Война оправданна только с варелез. С рамен люди могли заключить мир и честно поделить сферы влияния. Это было особое мышление, исполненное надежды, что абсолютно отличные друг от друга расы способны стать друзьями. Люди, считающие так, никогда бы не послали флот, оснащенный Маленьким Доктором, чтобы уничтожить населенную разумными существами планету.

Ей стало слегка неудобно при мысли, что и Иерархия Демосфена не одобряет флот на Лузитанию. Но тут же Цин-чжао пришлось возразить самой себе. Какая разница, что там думал себе древний Демосфен? Новый Демосфен – предатель. Это не прежний философ, который пытался сплотить разные разумные расы. Напротив, он старается посеять семена вражды и непонимания между мирами – провоцирует раздоры и даже войны между фрамлингами.

И Демосфен-предатель не есть нечто аморфное, состоящее из населяющих разные миры мятежников. Ее компьютерные изыскания скоро подтвердят это. Да, верно, многих бунтовщиков поймали на том, что на своей планете они публиковались под именем Демосфен, но их статьи всегда оказывались незначительными, малоэффективными и бесполезными писульками. Они ни в какое сравнение не шли с теми действительно опасными документами, которые способны одновременно всплыть на половине обитаемых планет. Однако местные полицейские власти только и ждали подходящего случая, чтобы во всеуслышание объявить, будто их собственный Демосфен самый что ни на есть подлинный, а затем раскланяться и закрыть дело.

Межзвездный Конгресс тоже изрядно обрадовался, когда ему представилась возможность покончить с этим расследованием. Набрав несколько десятков случаев, когда местная полиция арестовывала и сажала за решетку мятежника, который что-то там опубликовал под псевдонимом Демосфен, следователи Конгресса удовлетворенно вздохнули, сделали вывод, что псевдонимом Демосфен пользуются все кому не лень, и закрыли дело.

Короче говоря, они избрали самый простой выход из положения. Какой эгоизм, настоящее предательство! Цин-чжао почувствовала, как внутри ее зарождается возмущение при мысли, что все эти люди по-прежнему занимают высокие посты. Их следует наказать, и наказать сурово, ведь именно их лень и жажда почестей привели к тому, что расследование дела Демосфена было прекращено. Неужели они не понимают, что Демосфен действительно представляет опасность? Что его статьи цитирует обычный люд по крайней мере одной планеты, а где одна, там и все остальные? Сколько человек на скольких мирах возликовали бы, узнав о том, что флот на Лузитанию бесследно исчез? Полиция посадила за решетку чуть не полсотни мнимых Демосфенов, а его работы продолжают появляться, и в каждой присутствуют прежняя мудрость и логичность. Нет, чем больше официальных сообщений просматривала Цин-чжао, тем больше убеждалась, что Демосфен – это один человек и его пока никто не нашел. Один-единственный человек, который умело хранил свои тайны.

С кухни донеслась трель флейты: всех созывали на обед. Цин-чжао неподвижным взглядом уставилась на дисплей, над терминалом мерцал текст – последние документы дела Демосфена; имя этого писаки повторялось и повторялось.

– Я знаю, что ты существуешь, Демосфен, – прошептала она, – и я знаю, ты очень умен, но я найду тебя. Когда я сделаю это, твоя война с правительством подойдет к концу и ты скажешь мне, что случилось с флотом на Лузитанию. Тогда я разберусь с тобой, Конгресс тебя соответственно накажет, а отец станет богом Пути и обретет вечную жизнь в бесконечных просторах Запада. Мне с самого рождения было предначертано разрешить эту проблему, боги избрали меня для ее исполнения; ты можешь сдаться сейчас или потом – не важно, ведь все мужчины и все женщины когда-нибудь смиряются перед волей богов.

Флейта продолжала выводить тихую мелодию, отвлекая Цин-чжао от раздумий и соединяя ее с домашними. Для нее этот полушепот-полумузыка превратился в песню сокровенного духа, в тихую беседу деревьев, склонившихся над замершей гладью пруда, в воспоминания, непрошено вторгающиеся в сосредоточенность погруженной в молитву женщины. Так в доме благородного Хань Фэй-цзы призывали к трапезе.

Услышав вызов Цин-чжао, Джейн подумала про себя:

«Так вот каков на вкус страх смерти. Человеческие существа постоянно ощущают его, однако им как-то удается справиться с ним и продолжать жить, а ведь они отлично понимают, что в любую секунду могут перестать быть. Но это потому, что они умеют помнить, даже забывая; а я не могу забыть, не лишившись полностью знания. Я знаю, что Хань Цин-чжао близка к раскрытию тайн, которые оставались тайнами только потому, что никто всерьез не занимался ими. А когда эти тайны раскроются, я умру».

– Эндер, – прошептала она.

Интересно, сейчас в колонии день или ночь? Бодрствует ли он или погружен в глубокий сон? Для Джейн не существовало риторических вопросов – она либо знала, либо не знала. Поэтому она сразу узнала, что в Милагре сейчас ночь. Эндер спал, но сразу проснулся, как она поняла. Он все еще отзывается на ее голос, несмотря на то что за последние тридцать лет не раз бывали времена, когда они подолгу не общались.

– Джейн, – в ответ прошептал он.

Рядом с ним сонно заворочалась его жена, Новинья. Джейн услышала ее, почувствовала вибрацию ее движений, заметила тень, упавшую на передатчик, который Эндер носил в ухе. Хорошо, что Джейн так и не научилась ревности, иначе она бы возненавидела Новинью за то, что она лежит там – теплое тело рядом с телом Эндера. Но Новинья, будучи человеком, не раз испытывала это чувство, и Джейн знала, как бурно реагирует Новинья, когда видит, что Эндер общается с женщиной, которая живет у него в серьге.

– Тсс, – шепнула Джейн. – Не разбуди никого.

Эндер ответил ей движением рта, языка, лишь легкое дыхание слетело с его губ.

– Как поживают наши враги? Полет проходит успешно? – спросил он.

Таким образом он приветствовал ее уже много-много лет.

– Не лучшим образом, – ответила Джейн.

– Может быть, тебе не следовало блокировать их. Мы бы нашли какой-нибудь другой способ. Валентина…

– …Находится на грани разоблачения. Скоро весь мир узнает, кто скрывался под псевдонимом Демосфен.

– Скоро вообще все откроется.

Ему следовало добавить: «Из-за тебя».

– И все из-за того, что Лузитанию приговорили к смертной казни, – ответила она. Но не стала добавлять: «Из-за тебя». Переваливать вину друг на друга можно до бесконечности.

– Значит, о Валентине уже узнали?

– Одна девочка что-то нащупала. На планете Путь.

– Не знаю такую.

– Сравнительно недавно организованная колония, возраст – пара сотен лет. Население – китайцы. Предназначение – сохранить весьма нелепую и странную смесь древних религий. С ними якобы разговаривают боги.

– Я посетил не один мир с китайским населением, – заметил Эндер. – И на каждом из них люди верили в древних богов. Боги существуют на каждой планете, они присутствуют даже здесь, в самой маленькой человеческой колонии из всех известных. Они все еще исцеляют у гробницы ос Венерадос. Корнерой недавно сообщил, что где-то в глубинке возникла ересь. Появились пеквениньос, которые могут общаться со Святым Духом.

– Никогда не могла понять этой суеты вокруг богов, – хмыкнула Джейн. – Неужели никто до сих пор не понял, что боги всегда говорят только то, что хотят от них услышать?

– Не совсем так, – возразил Эндер. – Очень часто боги требуют от нас исполнения вещей, о которых мы даже не помышляли, настаивают, чтобы мы пожертвовали ради них всем. Не стоит недооценивать богов.

– Твой католический бог говорит с тобой?

– Может, и говорит. Только я никогда его не слышал. А если и слышал, то не понимал, что слышу голос самого Господа.

– А когда вы умираете, неужели боги каждого народа всех по отдельности собирают и отправляют куда-то на вечную жизнь?

– Я не знаю. Оттуда писем не приходит.

– А когда я умру, меня заберет к себе какой-нибудь бог?

Эндер помолчал немного, а затем начал рассказывать ей древнюю историю:

– Есть одна старая сказка о столяре, у которого никогда не было детей. Поэтому он сделал себе куклу, которая точь-в-точь походила на маленького мальчика. Он носил деревянного мальчика на руках, говорил с ним и всячески притворялся, будто это его сын. Столяр не был сумасшедшим – он отлично понимал, что это всего лишь кукла, поэтому и назвал ее Пиноккио. Но в один прекрасный день с небес спустился бог и вдохнул в куклу жизнь, и когда столяр обратился к ней, Пиноккио ответил ему. Столяр не стал никому ничего говорить. Он не выпускал сынишку из дому, но рассказывал ему много разных историй, описывал все чудеса, какие только существуют под небесами. Однажды столяр возвращался домой с верфи, спешил рассказать Пиноккио о далекой-далекой, только что открытой земле, как вдруг заметил, что дом его охвачен пламенем. Он попытался прорваться в горящую хижину, крича: «Сынок! Сынок!» Но соседи помешали ему, сказав: «Ты что, с ума сошел? Нет у тебя никакого сына!» Так он стоял и смотрел, пока дом не сгорел дотла. И тогда столяр вне себя от горя зарылся в еще дымящиеся уголья, начал посыпать себя пеплом и горько рыдать. Он отказывался слушать утешения. Он отказывался заново строить мастерскую. Когда люди спрашивали у него почему, он отвечал, что сын его погиб. Он жил только тем, что выполнял для людей всякую мелкую работенку, а они жалели его, потому что считали, что после пожара он свихнулся. Но прошло три года, и как-то утром к нему вдруг подошел маленький мальчик-сирота, потянул его за рукав и сказал: