Орсон Кард – Игра Эндера. Глашатай Мертвых (страница 131)

— Они контролируют не все, — возразил Эндер. — Они могут контролировать вас только через ансибл.

— Но мы не можем отключить его, — ответил епископ Перегрино. — Это наша единственная связь с Ватиканом.

— Я не предлагаю отключать его. Я хочу только рассказать, что я могу сделать. И при этом я доверяю вам свой секрет, как вы доверили мне ваши. Потому что если вы расскажете об этом кому-нибудь, цена для меня — и для кого-то другого, кого я люблю, — будет неизмеримой.

Он посмотрел на каждого из них, и все по очереди согласно кивнули.

— У меня есть друг, который полностью контролирует связь по ансиблу среди Ста Миров, — и никто не догадывается об этом. Только я знаю, что она может делать. И она сказала, что, если я попрошу ее, она может сделать так, что все фрамлинги подумают, будто мы отключили ансибл. И все же у нас будет возможность посылать тайные послания — например, в Ватикан, или в штаб вашего ордена. Мы сможем читать информацию, перехватывать сообщения. Короче говоря, у нас будут глаза, а они будут слепы.

— Но если мы отключим ансибл или хотя бы сделаем вид, это будет мятеж, война, — Боскинья сказала это крайне резко, но Эндер видел, что эта мысль ей нравилась, хотя она и сопротивлялась этому изо всех сил. — Хотя я должна сказать, что если мы будем настолько безумны, чтобы решиться на это, то, что предлагает Глашатай, будет явным преимуществом. А нам понадобятся все возможные преимущества — если мы сойдем с ума и поднимем мятеж.

— Мятеж не даст нам ничего, — заявил епископ, — а потеряем мы все. Я скорблю о том, что Миро и Уанда должны предстать перед судом на другой планете, они так молоды. Но суд, без сомнения, учтет это и проявит снисхождение. И если мы подчинимся приказам комитета, мы спасем наших людей от многих лишений.

— Вам не кажется, что эвакуация этого мира тоже приведет к лишениям? — спросил Эндер.

— Да, конечно. Но закон был нарушен, и наказание должно быть понесено.

— А что, если закон основан на непонимании, а наказание совершенно не соответствует тяжести греха?

— Мы не можем судить об этом, — сказал епископ.

— Мы должны судить об этом. Если мы соглашаемся с постановлением Конгресса, то мы признаем: закон хорош, а наказание справедливо. И может случиться, что в конце этого собрания вы так и решите. Но есть вещи, которые вы должны знать, прежде чем вы примете решение. Кое-что могу рассказать я, что-то расскажут только Эла и Новинья. Не принимайте решения, пока вы не узнаете все, что знаем мы.

— Мы всегда рады узнать как можно больше, — сказал епископ. — Конечно, окончательное решение будет принимать Боскинья, а не я…

— Окончательное решение должны принять все вы вместе, гражданские, религиозные и духовные лидеры Лузитании. Если кто-то из вас против восстания, оно будет невозможно. Без поддержки церкви Боскинья не сможет руководить. Без поддержки граждан и церковь не имеет власти.

— У нас нет власти, — возразил дон Кристао. — Только мнение.

— Все взрослые в Лузитании обращаются к вашей мудрости и справедливости.

— Вы забываете о четвертой силе, — напомнил епископ. — Это вы.

— Я здесь фрамлинг, чужой.

— Совершенно необычный фрамлинг, — сказал епископ. — За четыре дня вы пленили души этих людей, как я и боялся и предсказывал. Теперь вы советуете начать восстание, которое может стоить нам всего. Вы так же опасны, как сам Сатана. И все же вы здесь, подчиняетесь нашей власти, словно у вас нет возможности сесть на челнок и покинуть нас, когда звездолет вернется на Тронхейм с двумя нашими юными преступниками на борту.

— Я подчиняюсь вашей власти, — ответил Эндер, — потому что я не хочу быть чужим здесь. Я хочу быть вашим гражданином, учеником, прихожанином.

— Как Глашатай Мертвых? — спросил епископ.

— Как Эндрю Виггин. У меня есть таланты, которые могут пригодиться вам. Особенно если вы восстанете. У меня есть и другие дела, которые я не смогу сделать, если на Лузитании не останется людей.

— Мы не сомневаемся в вашей искренности, — сказал епископ. — Но вы должны простить нас, если мы сомневаемся в том, что можно пойти за гражданином, который только что появился здесь.

Эндер кивнул. Епископ не мог сказать больше, пока он не знал больше.

— Позвольте мне сначала рассказать, что я знаю. Сегодня после обеда я был в лесу с Миро и Уандой.

— Вы?! Вы тоже нарушили закон? — епископ приподнялся в кресле.

Боскинья наклонилась вперед, жестом успокоила гнев епископа.

— Изучение наших файлов началось задолго до этого. Постановление Конгресса не может быть связано с этим нарушением.

— Я нарушил закон, — продолжил Эндер, — потому что свинки просили меня прийти. Можно сказать, требовали этого. Они видели, как приземлился челнок. Они знали, что я здесь. К тому же, хорошо это или плохо, они прочли «Королеву и Гегемона».

— Они дали свинкам эту книгу? — спросил епископ.

— Они дали свинкам еще и Новый Завет, — сказал Эндер. — Но я думаю, вы не удивитесь, когда узнаете, что свинки нашли много общего между собой и Королевой. Вот что они говорят. Они просят меня убедить Сто Миров покончить с правилами, которые держат их здесь в изоляции. Видите ли, свинки думают о ограде совсем не так, как мы. Мы считаем, что она нужна, чтобы защитить их культуру от человеческого влияния. Они считают, что она возведена для того, чтобы они не узнали все наши чудесные секреты. Они представляют, как наши звездолеты путешествуют от звезды к звезде, колонизируя, заполняя их. И через пять или десять тысяч лет, когда они в конце концов откроют то, чему мы не хотим их научить, они появятся в космосе и обнаружат, что все миры заняты. Для них места не останется. Они видят в нашей ограде способ убийства вида. Мы держим их на Лузитании, как животных в зоопарке, пока сами захватываем остальную Вселенную.

— Ерунда, — запротестовал дон Кристао. — У нас вовсе нет таких намерений.

— Разве? — возразил Эндер. — Почему мы так стараемся изолировать их от любого влияния нашей культуры? Не только в интересах науки. Не просто хорошее правило ксенологии. Вспомните, пожалуйста, мы открыли ансибл, полеты к звездам, управление гравитацией, даже оружие, которым мы уничтожили чужаков, — непосредственно благодаря нашим контактам с баггерами. Мы научились технологии из машин, которые они оставили после первой вылазки в систему Земли. Мы пользовались этими машинами задолго до того, как поняли их. Некоторые из них, например, филоскат, мы не понимаем до сих пор. Мы вышли в космос именно в результате контакта с цивилизацией, которая была на порядок выше нашей. И все же лишь через несколько поколений мы взяли их машины, превзошли и уничтожили их. Вот в чем смысл барьера — мы боимся, что свинки сделают с нами то же самое. И они понимают это, понимают и ненавидят.

— Мы не боимся их, — заявил епископ, — ведь они всего лишь дикари…

— Баггеры относились к нам так же, — сказал Эндер. — Но для Пипо и Либо, Уанды и Миро свинки никогда не были дикарями. Они отличаются от нас, больше чем фрамлинги. Но они все равно мыслят. Раманы, не варелсы. Поэтому когда Либо увидел, что им грозит голод, что они готовились воевать, чтобы сократить население, он поступил не как ученый — не стал наблюдать за их войной и регистрировать смерть и страдание. Он поступил как христианин. Он взял экспериментальный амарант, который не годился в пищу людям, потому что он был слишком близок лузитанской биохимии, и научил свинок сажать его, собирать урожай и употреблять в пищу. Я не сомневаюсь, что Конгресс увидел именно поля амаранта и увеличение численности свинок. Это не умышленное преступление, а акт сострадания и любви.

— Как вы можете называть такое непослушание деянием христианина? — возмутился епископ.

— Кто из вас, если сын его попросит хлеба, даст ему камень?

— Дьявол тоже может цитировать писание в своих целях, — отпарировал епископ.

— Я не дьявол, — возразил Эндер, — и свинки тоже. Их дети умирали от голода, а Либо дал им пищу и спас их жизни.

— Но посмотрите, что они сделали с ним!

— Давайте посмотрим, что они сделали с ним. Они умертвили его. Точно так же, как они поступают со своими наиболее уважаемыми согражданами. Разве это нам ни о чем не говорит?

— Это говорит, что они опасны и не имеют совести, — сказал епископ.

— Это говорит, что смерть для них — нечто совершенно другое. Если бы вы, епископ, считали кого-то совершенным душой, настолько праведным, что каждый прожитый день мог бы только уменьшить его совершенство, то не было бы для них лучше, если бы их убили, и они попали бы прямо в рай?

— Вы смеетесь над нами. Ведь вы не верите в рай.

— Но вы верите! А святые? Разве они не вознеслись на небо?

— Конечно. Но люди, которые убили их, были звери. Убийство святых не сделало их святыми, их души навечно попали в ад.

— А что, если мертвые не возносятся на небо? Что, если они начинают новую жизнь, прямо на ваших глазах? Что, если, когда свинка умирает и ее тело раскладывают, как мы видели, тело пускает корни, превращается в нечто иное? Что, если оно превращается в дерево, которое живет еще пятьдесят, сто, пятьсот лет?

— О чем вы говорите? — спросил епископ.

— Вы хотите сказать, что у свинок существуют метаморфозы от животных к растениям? — спросил дон Кристао. — Но биология говорит, что это маловероятно.