Орсон Кард – Игра Эндера. Глашатай Мертвых (страница 113)

И случилась странная вещь. Глашатай согласился с ней, что она совершила ошибку в ту ночь, и она понимала, что это так, что его мнение верно. И в то же время она чувствовала, что она как бы излечилась, словно просто рассказать о ее ошибке было достаточно для того, чтобы часть боли ушла. И тогда она в первый раз представила, в чем таилась сила Глашатая. Это не имело отношения к исповеди, раскаянию и прощению, которое предлагали священники. Это было что-то совершенно другое. Рассказать свою историю и ощутить себя немного другой. Она совершила ошибку, и эта ошибка изменила ее, и теперь она не повторит этой ошибки, потому что она другая, не такая напуганная, не такая отстраненная.

«А если я не та испуганная девочка, которая услышала, что ее брату отчаянно больно, и не осмелилась подойти к нему, то кто я?». Но в потоке воды, текущей через решетку под оградой, не было ответов. Может быть, она не могла знать, кто она сегодня. Может быть, достаточно было знать, что она не такая, как раньше.

Но Глашатай все еще лежал на траве, глядя на темные тучи, приближающиеся с запада.

— Я рассказала все, что знала, — сказала Эла. — Я рассказала, что было в тех файлах — информация о десколаде. Это все, что я знаю.

— Нет, не все, — сказал Глашатай.

— Все, честное слово.

— Ты хочешь сказать, что подчинилась ей? Что когда твоя мать приказала прекратить теоретические исследования, ты просто отключила свой разум и сделала то, что она хотела?

Эла засмеялась.

— Она так считает.

— Но не ты.

— Я ученый, в отличие от нее.

— И она была, — сказал Глашатай. — Она сдала экзамены в тринадцать лет.

— Я знаю, — сказала Эла.

— И она не скрывала информацию от Пипо, пока он был жив.

— И это я знаю. Она ненавидела только Либо.

— Так расскажи мне результаты твоей теоретической работы.

— Я не обнаружила ответов. Но, по крайней мере, я теперь знаю некоторые вопросы. Неплохо для начала, правда? Никто не задает вопросов, правда, смешно? Миро говорит, что ксенологи-фрамлинги вечно пристают к нему и Уанде, требуют больше информации, больше данных, но по закону они не могут получить их. В то же время ни один ксенобиолог-фрамлинг ни разу не обратился к нам за информацией. Они просто изучают биосферу своих планет и не задают матери ни одного вопроса. Только я задаю, и никому нет до этого дела.

— Кроме меня, — сказал Глашатай. — Я хочу знать эти вопросы.

— Хорошо, вот первый. Здесь, внутри, есть стадо кабр. Они не могут перескочить через ограду, они даже не прикасаются к ней. Я осмотрела и пометила каждую кабру, и знаешь что? Нет ни одного самца, только самки.

— Не повезло, — сказал Глашатай. — Могли бы оставить внутри хотя бы одного самца.

— Неважно, — сказала Эла. — Я не знаю, есть ли у них самцы вообще. За последние пять лет каждая взрослая кабра родила детеныша хотя бы раз. Но ни одна из них не спаривалась.

— Может быть, они размножаются простым делением, — сказал Глашатай.

— Потомство генетически не тождественно матери. Это я смогла выяснить в лаборатории без ведома матери. Каким-то образом гены все-таки передаются.

— Гермафродиты?

— Нет, настоящие самки. Мужских половых органов нет совсем. Как, это важный вопрос? Каким-то образом кабры осуществляют генетический обмен, без секса.

— Трудно вообразить даже только теологические следствия.

— Не надо шутить.

— Над чем? Над наукой или теологией?

— Все равно. Хотите еще вопрос?

— Да, — ответил Глашатай.

— Тогда вот: трава, на которой вы лежите, называется у нас грама. Здесь выводятся водяные змеи. Такие маленькие червячки, их едва можно разглядеть. Они съедают траву, до основания, кроме того, они едят друг друга. Когда они растут, они постоянно линяют. И вот вдруг, когда трава становится скользкой от мертвых шкурок, все змеи уходят в реку и не возвращаются.

Он не был ксенобиологом. Он не понял, в чем дело.

— Змеи выводятся здесь, — объяснила она, — но не возвращаются, чтобы отложить яйца.

— Может быть, они спариваются здесь, перед тем, как уйти в реку.

— Прекрасно. Очевидно, это так. Я видела, как они это делают. Проблема не в этом: почему тогда они — водяные змеи?

Он опять не понял.

— Смотрите: они вполне приспособлены к жизни под водой. У них есть жабры и легкие, они отлично плавают, у них есть плавники. Почему их развитие пришло к этому, если они рождаются на суше, спариваются на суше, рождают потомство на суше? С точки зрения эволюции все, что происходит после появления потомства, не имеет никакого значения, за исключением тех случаев, когда ты ухаживаешь за потомством, а водяные змеи этим не занимаются. Умение жить в воде не дает ничего для улучшения способности дожить до воспроизводства. Если бы в воде они сразу тонули, это не имело бы никакого значения, потому что воспроизводство завершилось.

— Да, — сказал Глашатай. — Теперь я понимаю.

— Правда, в воде есть какие-то маленькие прозрачные икринки. Я никогда не видела, как змеи их откладывают, но в реке и поблизости нет других животных, которые могли бы это делать, поэтому логично предположить, что это икринки водяных змей. Но эти икринки совершенно стерильны. Внутри есть запас питательных веществ и все что нужно, кроме эмбриона. Некоторые содержат гамету — половину набора генов, готовую для оплодотворения — но нет ни одной живой. И мы ни разу не видели их на суше. Сначала нет ничего, кроме грамы, и однажды утром трава кишит маленькими шейками. Похоже это на вопрос, который стоит изучать?

— Это похоже на спонтанную генерацию.

— Ну, я бы хотела собрать достаточно информации, чтобы рассмотреть и другие гипотезы, но мать мне не позволяет. Я спросила у нее об этом, и она взвалила на меня весь процесс проверки амаранта, чтобы у меня не было времени на то, чтобы возиться в реке. А вот еще вопрос: почему здесь так мало видов? На любой другой планете, даже на таких пустынных, как Тронхейм, есть тысячи различных видов, хотя бы в воде. Здесь их можно пересчитать по пальцам. Зингадоры — единственные птицы, которых мы видели. Только один-единственный вид мух. Кабры — единственные жвачные, которые едят траву капим. Кроме кабр, единственные крупные животные — свинки. Только один вид деревьев. Один вид степной травы — капим — и еще одно растение, тропесо, длинная лиана, из которой зингадоры вьют гнезда. И все. Зингадоры едят мух, и ничего больше. Мухи едят мох на берегу реки. И наши отбросы. Никто не ест птиц. Никто не ест кабру.

— Очень мало, — согласился Глашатай.

— Невероятно мало. Здесь можно найти десять тысяч совершенно незаполненных экологических ниш. Эволюция не могла оставить этот мир таким малонаселенным.

— Если не было какой-то катастрофы.

— Именно.

— Что-то уничтожило все виды, кроме горсточки тех, кто смог приспособиться.

— Да, — сказала Эла, — теперь вы видите? И у меня есть доказательства. У кабр есть одна особенность поведения. Когда к ним подходишь и они почуют твой запах, взрослые животные выстраиваются в круг вокруг молодняка, головой внутрь круга, чтобы отбиться от врага и защитить молодых. Но от кого их защищать? Свинки живут только в лесу — они никогда не охотятся в прерии. Те хищники, из-за которых у кабры появилось такое поведение, вымерли. И совсем недавно — сто тысяч лет назад, в крайнем случае миллион.

— Нет данных, свидетельствующих о падении метеоритов позднее, чем двадцать миллионов лет назад, — сказал Глашатай.

— Нет, от катастрофы такого рода погибли бы все крупные животные и растения, но остались бы мелкие. Или же погибла бы вся жизнь на суше, и осталась бы только морская. Но затронуты и суша, и море — все среды; в то же время выжили некоторые крупные виды. Нет, я думаю, что это была болезнь. Болезнь, которая поражала все виды, которая могла адаптироваться ко всему живому. Конечно, мы не обратили внимания на нее, потому что все выжившие виды приспособились к ней. Она стала частью их образа жизни. Мы заметили бы эту болезнь только в одном случае…

— Если бы заболели сами, — сказал Глашатай. — Десколада.

— Вы видите — все сходится на ней. Мои предки нашли способ защитить людей от нее путем сложных генетических манипуляций. Кабра, водяные змеи тоже приспособились, но без дополнений к диете. Я думаю, что все это связано. Аномальные способы размножения, бедная экосистема, все упирается в возбудителей десколады, но мать не позволяет мне исследовать их — что они представляют собой, как функционируют, как могут быть связаны…

— Со свинками.

— Конечно, но не только с ними, со всеми животными…

Казалось, Глашатай едва сдерживает возбуждение. Как будто она объяснила что-то трудное.

— В тот вечер, когда погиб Пипо, она закрыла доступ к своим текущим рабочим записям и к данным исследований по десколаде. То, что она показала Пипо, имело отношение к причине десколады и к свинкам.

— Она закрыла доступ тогда? — спросила Эла.

— Да, тогда.

— Тогда я права?

— Да, — сказал он. — Спасибо, ты помогла мне больше, чем ты думаешь.

— Значит, скоро вы сможете говорить о смерти отца?

Глашатай внимательно посмотрел на нее.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я Говорил о твоем отце. Ты хочешь, чтобы я Говорил о твоей матери.

— Она не мертва.

— Ты же знаешь, я не могу Говорить о Маркао, не объяснив, почему он женился на Новинье и почему они жили вместе столько лет.

— Это так. Я хочу открыть все секреты. Я хочу открыть все файлы. Я хочу, чтобы ничто не было спрятано.