Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 7)

Изгнание, которое Вита назвал серьезной ошибкой, превратило «египтян» в горожан с новыми жизненными навыками. Многие из поселившихся в Тель-Авиве или даже в Холоне смогли хорошо устроиться. У других проявился посттравматический синдром. Напряженный ритм большого города и необходимость тяжело работать, чтобы сводить концы с концами, вызывали нервный тик, особенно в области шеи. Бедолаги запрокидывали голову – затем снова наклоняли ее вперед, захлебисто кашляли и сплевывали, непроизвольно мотая головой теперь уже из стороны в сторону, словно в знак несогласия.

Нет, не они хозяева этой земли. Им лучше заткнуться и обмениваться мыслями только друг с другом – и то не на иврите, – сидя на солнечных балконах, над которыми постепенно сгущается тьма.

Глава 5

Тантура

Единственная Дочь всегда повторяла: «Дни мои сочтены».

У нее были страшные боли. Теперь она от них избавилась, думала Старшая Дочь, стоя у ее тела. Она вошла в палату Единственной Дочери, чтобы забрать ее большую сумку и вещи, и, бросив взгляд на обожаемую двоюродную сестру, заметила, что у той волосы все еще завязаны в хвост. Она слегка потянула за хвост, потом сказала себе: «Черт, она умерла, она ничего не чувствует», – и потянула сильнее, но все-таки осторожно. Она суетилась у тела Единственной Дочери, словно они все еще там, на улице Маттафии-первосвященника, как когда-то в семидесятые, а не в больнице «Ихилов», в начале двухтысячных. Единственная Дочь была мертва. Больше ничего нельзя сделать.

В больнице принято оставлять тело на два часа в палате за ширмой, а потом приходит санитар и увозит его в морг. Через полтора часа после смерти Единственной Дочери в терапевтическое отделение вошел ее отец Вита с букетом цветов. Старшая дочь и Амация, муж Единственной Дочери, ждали его и бросились навстречу, чтобы не дать ему войти в палату. «Несчастье, случилось несчастье!» – сказали они хором, а он спросил: «Какое несчастье?» Они молчали и ждали, пока он поймет сам. Он понял и тут же сказал: «Теперь она умрет», – имея в виду Адель.

Но Адель умерла не так быстро. Она только стала ходить на бесконечные медицинские проверки, чтобы у нее нашли неизлечимую болезнь, и это объяснило бы ее самочувствие. Она не упустила ни одной проверки и всюду ездила на такси в сопровождении мужа, Виты, всецело преданного своей миссии. Но результаты всякий раз были нормальными, врачи говорили, что она физически здорова, и прописывали разные таблетки от депрессии. Она отказывалась их глотать и принимала лишь полтаблетки вабена против тревоги и бессонницы.

Раз в три недели, поздним утром, Адель и Вита ездили на могилу дочери в Кирьят-Шауле. Постоянный водитель отвозил их и потом ожидал неподалеку, на узкой дорожке между тесно расположенными могилами, не выключая мотора, чтобы работал кондиционер. Они приезжали общаться с Единственной Дочерью, но Вита не произносил ни слова, потому что был уверен, что говорить не с кем, а Адель упорно говорила с ней, рассказывая хорошие и плохие новости, чтобы та была в курсе. Вита стоял рядом, наготове: если Адель рухнет, он позовет водителя на помощь, они отнесут ее в машину и поедут прямо в больницу.

Он всегда был деятельным, особенно по сравнению с женой и дочерью. Когда Единственная Дочь еще была жива и у нее был тяжелый период в жизни, он говаривал ей: «Вперед, вперед, на Килиманджаро» или: «Вперед, на Эверест».

Адель часами рыдала на могиле. Вита ворчал и покачивал головой из стороны в сторону. Потом помогал жене убирать могилу и попутно ссорился с ней из-за всякой ерунды. Давило в груди – он знал, что ожидает его дома: плач на весь день, до отвращения к жизни.

Однажды, лет за семь до своей смерти – наверное, ровно в двухтысячном, – Единственная Дочь Виты и Адели спросила Старшую Дочь Чарли и Вивиан, не хочет ли та поехать с ней в Тантуру. Вита и Адель отдыхали в Тантуре с внучками, Левоной и Тимной, двумя дочерьми Единственной Дочери, и мать решила их проведать.

Когда Старшая Дочь была еще подростком, Единственная Дочь добивалась для нее разрешения посещать гостиницы или пансионаты, где она жила, потому что знала: Старшая Дочь в такие места сама не попадет. К примеру, однажды она тайком провела ее в какое-то прилегавшее к пляжу медучреждение в Ашкелоне для нуждавшихся в особой диете. Другая подруга Единственной Дочери даже осталась там на ночь.

Да, Единственная Дочь была для Старшей Дочери светом в окошке и важнейшей связью с жизнью. Старшая Дочь так многому у нее научилась – и простым вещам, ведь та была на пять лет старше, и убежденности, что от судьбы можно убежать, если хватит куража и отчаянности.

В тот день Старшая Дочь растрогалась, потому что ей еще ни разу не предлагали поехать в Тантуру, никогда она там не бывала.

Несмотря на цвет волос родителей, обе они выросли блондинками: наверное, сказывались гены предыдущих поколений. Светлый цвет волос прекрасно скрывал египетское происхождение и давал им преимущество даже перед темноволосыми ашкеназскими одноклассницами в начальной и старшей школе. В некоторые периоды жизни они казались скорее родными сестрами, чем двоюродными. Каждую пятницу в доме родителей Единственной Дочери они вместе с ее отцом Витой смотрели по единственному каналу телевидения еженедельный фильм на арабском, потому что там разрешалось его смотреть с нормальным звуком, а в доме Старший Дочери под строгим контролем Вивиан звук надо было сильно приглушать.

В семидесятые годы они поднимались загорать на крышу дома на улице Йеуды Маккавея, предварительно осветлив волосы, чтобы стали блондинистее. Единственная Дочь знала, как сделать цвет волос естественным, и ловко обрабатывала их перекисью водорода и каким-то синеватым порошком, порекомендованным аптекарем.

Старшая Дочь ей завидовала, потому что сама выглядела анорексично, кожа да кости, а вот Единственная Дочь была прекрасна, женственна, изящна, умна, забавна, жизнерадостна и шаловлива. Из-за диабета ее не призвали в армию, но она проявила патриотизм на иной лад, подружившись с несколькими новоиспеченными генералами, получившими звания после войны Судного дня. Это раздосадовало Старшую Дочь, и на нервной почве она еще больше схуднула, но этого не заметил никто, кроме военной комиссии, которая велела ей набрать три килограмма, иначе не призовут.

Машину до Тантуры пришлось вести Старшей Дочери, она к тому времени уже была более энергичной в этой паре. С годами Единственная Дочь чувствовала себя все хуже. Юность осталась позади, а юношеский диабет усугублялся. Похоже, так уж устроена эта болезнь: она продолжается, когда и детство проходит, и молодость, но при этом словно консервирует некоторые признаки отрочества: склонность к шалостям, необъяснимую жизнерадостность, любопытство, авантюризм – и терзает физической и душевной мукой.

Ревматические боли повсюду, где ни прикоснись. На ногах незаживающие раны, глаза тоже плохи, но пока она еще сохранила зрение и даже читала.

Днем анорексия, ночью булимия. Худая и слабая, передвигающаяся с палкой, она по-прежнему была красива, но теперь ее красота стала совсем другой, не такой, как в молодости. Черты лица заострились, карие глаза сидели глубже.

А Старшая Дочь после родов располнела и стала здоровее, чем в ту пору, когда походила на скелет. Присущее ей раньше чувство юмора вымывалось из организма, как кальций из костей Единственной Дочери. Такой обмен ролями вполне ее устраивал.

Она спросила Единственную Дочь, удобно ли той в «Форде-Фиесте», и они еще немного задержались, пока не устроили Единственную Дочь удобнее. С ними ехал Надав, младший сын Старшей Дочери. Тогда ему было пять.

Всю дорогу по прибрежному шоссе Старшая Дочь, несмотря ни на что, пыталась развеселить кузину, но Единственная Дочь угрюмилась. У нее были боли, она стонала, охала и вскрикивала. Иногда Старшей Дочери приходилось запирать на замок свое сердце, чтобы не попасть в аварию. Ее сын, затянутый ремнями, сидел сзади. Она объяснила Надаву, что у тети сильные боли и она очень страдает, но скоро примет лекарство, и боли пройдут. Мальчик спросил, почему же не принять таблетки сейчас, и Старшая Дочь ответила, что лекарства – в Тантуре, у родителей тети, и поэтому она гонит машину, чтобы попасть туда как можно быстрее. Она рассказала ему про Левону и Тимну, дочерей Единственной Дочери, его троюродных сестер, которые ждут его в Тантуре, и про то, как приятно будет купаться в заливе, а Единственная Сестра в это время продолжала вскрикивать и причитать: «Боже мой, я больше не могу».

В Тантуре Старшая Дочь нашла стоянку рядом с бунгало и морем и припарковала машину. Она распахнула дверь сыну, который сразу же бросился к воде, а потом, открыв дверь переднего сиденья, взяла палку Единственной Дочери и помогла ей выйти.

– Повезло, что мы нашли стоянку так близко, – сказала Единственная Дочь.

– Повезло, – повторила Старшая Дочь и протянула ей палку.

Единственная Дочь навалилась на палку всем своим крошечным весом и пошла к родителям, Адели и Вите, которые уже спешили ей навстречу. Как только родители избавили Старшую Дочь от спутницы и ответственности, та огляделась по сторонам и, вобрав в себя всю картину, воскликнула с тоской и страстью: