Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 21)

К счастью, переломов не оказалось. Ни в спине, ни в конечностях.

Через несколько дней ее выписали. Связь между ней и Старшей Дочерью вновь оборвалась. Но однажды Старшая Дочь решила, что, пусть посещения и наводят на нее грусть, нельзя же так долго избегать Адель. Слишком давно она не появлялась на четвертом этаже дома на углу улиц Йеуды Маккавея и Маттафии-первосвященника. На сей раз она заранее предупредила филиппинку. Адель лежала на кровати, на простынях с нежными голубыми цветами, снова на белом фоне. Время от времени она вздыхала: боль после падения все не проходила. Она смотрела в потолок, всякая другая поза вызывала у нее мучения. На стене были вперемешку развешаны фотографии со всеми членами семьи: мертвые и живые, здоровые и больные.

Она сказала:

– Знаешь, после операций в Бирмингеме Тимна выросла на семь сантиметров.

– Чудесно, – обрадовалась незваная, но желанная гостья. Она сидела и рассказывала Адели истории из прошлого, а Адель радостно улыбалась, глядя в потолок. Старшая Дочь напоминала ей о счастливых временах: как она каждый день ездила в институт Вейцмана, где работала химиком, как возила дочерей Единственной Дочери, куда бы те ни захотели: на кружки, в бассейн клуба в Вавилонском квартале, на частные уроки.

Когда через час Старшая Дочь собралась уходить, даже на лице Оливии отразилось сожаление.

– Придешь еще? – спросила Адель.

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– Можно и на полчасика.

Но Старшая Дочь почти не заглядывала. Внучки тоже почти не появлялись. Одна учится на магистра, другая готовится к вступительным экзаменам. Ну а Старшая Дочь – придется ей быть в неискупимом долгу перед Аделью и девочками.

Глава 14

Смутная весна

Десятилетний Фарид аль-Амрави вытянулся в полный рост – он был немного ниже своих сверстников – перед пирамидами в Гизе. Для него они оставались такими же, как прежде (он впервые увидел их, сидя на плечах у отца). Как и раньше, это чудо света вызывало у него восхищение. Внезапно в голове промелькнула мысль о внутренней части пирамиды: не об оформлении, захороненных саркофагах и внутренних залах, но о тех камнях, которые никому не видны.

Ведь древние рабочие сплавляли на плотах из далеких каменоломен в южных районах Нила не только гранитные камни для внешнего покрытия пирамиды, но и точно такие же гранитные камни, которые, невидимые нам, заполняют пирамиду изнутри. Но внешние камни подверглись дополнительной обработке и оказались на виду, а внутренние были забыты, хотя, погребенные, они многие тысячелетия выполняют самую тяжелую задачу: на них держится вся пирамида. Им предпочли их товарищей. «Это вечная несправедливость, – думал аль-Амрави. – Как и сами пирамиды». Его сердце сжалось при мысли о судьбе безымянных, загнанных вглубь камней, о которых не удосуживаются подумать туристы.

В родительском доме в Каире мальчик пришел к выводу, что ничего не поделаешь: законы пространственной геометрии обрекают внутренность пирамид Хеопса, Хефрена и Менкаура на мрак и молчание. Аль-Амрави опережал в развитии сверстников и оттого страдал: еще одна причина, по которой и дети, и взрослые считали его изгоем. Правда, в подростковом возрасте он резко вытянулся и достиг среднего роста, но было уже слишком поздно.

Он перенес несколько бойкотов в школе и, чтобы не впутываться в драки с обидчиками заведомо сильнее его, придумал выход, который надолго обеспечил ему покой. Он сосредоточенно думал о внутренних камнях пирамид, об исчезнувших гигантских гранитных глыбах – тех, что тайно от всех поддерживают пирамиду и не дают ей упасть, – и проникался их величием. Это привело его к выводу, что прилежание, настойчивость и упорство должны оставаться скрытыми. Он так усердно изучал книги по древнеегипетской истории, что не выходил из дома и мало ел. С годами он все более уподоблялся пауку, проворно плетущему свою паутину. Он выглядел безразличным, казался безгранично спокойным, но душа его напоминала разворошенный муравейник и металась, ожидая своего часа, словно рвущееся наружу чудовище в хорошо закрученном фильме.

Вырос он крайне честолюбивым, со склонностью к уединению. В тринадцать лет он забрался на вершину великой пирамиды Хеопса, мысленно запечатлев точную дату и час этого события. Четыре попытки оказались неудачными, то была пятая.

Стоял весенний день, дул легкий ветерок, но на вершине пирамиды ветер стал сильнее и развевал его черные кудри. Мальчик отбросил волосы с лица, чтобы лучше разглядеть открывавшийся с высоты вид.

Он был счастлив. Вновь и вновь он наполнял легкие горным воздухом, пока не ощутил головокружение. У его ног простерлась большая часть Каира. Каирская башня, дворец Салах ад-Дина, здание телевидения. На юге Саккара. Долгие мгновения он оставался наверху, потом проворно спустился и больше не пытался залезть на пирамиду. Ни Хеопса, ни Хефрена, ни Менкаура. Зато он прочел о них много книг. Как все, кому трудно ужиться с современниками, он увлеченно читал о героях прошлого и о славной культуре Древнего Египта. Тот факт, что Египет был колыбелью культуры, наполнял его гордостью, потому что он чувствовал кровное родство с этой колыбелью.

Как жаль, что он не застал эпоху фараонов! Ему казалось, что он рожден быть фараоном или хотя бы одним из высокопоставленных придворных. Аль-Амрави так выделялся на школьных занятиях, в том числе и по естественно-научным предметам, что в старших классах ему разрешили помимо обычных уроков посещать курсы археологии и истории в Каирском университете.

Само собой разумеется, он поступил на отделение египтологии и получил диплом бакалавра. Тогда как раз был подписан мирный договор между Израилем и Египтом, и аль-Амрави откликнулся на объявление израильского посольства, предлагающее стипендию Тель-Авивского университета.

Ответ не замедлил прийти: жилье и стипендия в течение двух семестров.

В Тель-Авиве начала восьмидесятых аль-Амрави ощутил себя свободным, как никогда. На родину он вернулся, уже хорошо говоря на иврите. В те времена в Египет приезжало множество израильских туристов, и он сразу же начал работать гидом для израильтян. Он говорил с ними на образцовом иврите – осторожно подбирая слова, порой сомневаясь, вплетая новые выражения, которые узнавал из израильских газет, и жаргонные словечки, подхваченные у самих туристов. У него был постоянный заработок, и он даже начал копить на черный день.

Ему часто доводилось устраивать экскурсии какой-нибудь важной израильской особе или нескольким особам с сопровождающими лицами во время секретных визитов.

Он выработал постоянный маршрут, начинающийся с осмотра пирамид Гизы, потом пирамиды в Саккаре и возвращение в Каир: рынок Хан аль-Халили, где израильтяне обычно покупали шарфы, Египетский музей и, наконец, апогей экскурсии в глазах израильтян – коптские церкви и древняя синагога Бен-Эзры в Харт аль-Ягуд, на чердаке которой была найдена гениза[34] Последнее обстоятельство убеждало израильтян в том, что и самый древний квартал Каира принадлежит им.

Аль-Амрави прекрасно разбирался в книгах Ездры и Неемии. Его познания в важных диспутах, происходивших в иудаизме на протяжении поколений, не оставляли израильтянам шанса поспорить – они-то ничего не знали или, в лучшем случае, нахватались поверхностных знаний. А стоящий перед ними египтянин, с чертами лица, напоминающими Анвара Садата, общался на иврите, время от времени добавляя слова и выражения на арамейском, которые они сами не понимали, и разбирал по косточкам борьбу между хасидами и миснагедами[35].

В то прекрасное время аль-Амрави встречал израильских туристов разных типов. Он с антропологическим интересом наблюдал за тем, как всюду, куда ни ступала нога израильтян, проявлялось присущее им чувство господства. Пирамиды построили их предки в египетском рабстве. Нил тоже каким-то образом принадлежит им: ведь Моисея нашли там в корзине. Не раз попадались нахалы, которые интересовались, идентичны ли нынешние египтяне древним или же они потомки какого-нибудь кочевого племени, прибывшего на верблюдах из пустыни после того, как подлинные египтяне вымерли.

– Сегодняшние египтяне – прямые потомки древних, – повторял он, и как-то раз сравнил свои черты с лицом мумии в Египетском музее.

Но в целом израильтяне были ему по душе, и он находил с ними общий язык, хотя нигде больше и не сталкивался с таким высокомерием в сочетании с такой снисходительностью по отношению к самому себе, что иногда, очень редко, вызывало у него отвращение и гнев. Он научился различать, кто из Хайфы, кто из Иерусалима, кто из кибуца; кто урожденный тель-авивец, а кто случайный житель этого города.

Сегодня Фариду кажется, что его тогдашние жалобы звучали из уст другого человека. В те дни он смог купить маленькую квартирку в Каире. Вначале из окон открывался вид на пирамиды, но потом все заслонили новые здания. Когда с течением времени поток израильских туристов уменьшился, Фарид нашел себе других. Но все же туристы-евреи нравились ему больше остальных.

Так протекала его жизнь более четверти столетия. Возможно, она продолжалась бы так до сих пор, если бы не «арабская весна». Он никогда не ощущал такого прилива адреналина, как в дни демонстраций на площади Тахрир. На демонстрациях аль-Амрави был не похож на себя, он размахивал руками вместе с массами демонстрантов. Но в ноябре 2011 года его отношение к демонстрациям в корне изменилось. Египетская армия открыла огонь по демонстрантам. Пуля, просвистев рядом с ухом аль-Амрави, впилась в горло бежавшему рядом с ним. До аль-Амрави долетели капли его крови. Он хотел помочь, но не мог. Залпы следовали один за другим. Он не останавливался, пока окольными путями не добрался до дома.