Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 14)

– Обещаю тебе, что я не притронусь к этим нечистым животным, – внезапно сказала она. – Ты мне веришь?

С тех пор Эстер-Беатрис каждое утро отправлялась пасти свиней как можно дальше от дома. Она возвращалась домой к вечеру, но и тогда продолжала ухаживать за ними. Свиньи толстели и размножались.

Но события в доме «конверсос» приняли непредвиденный оборот. Йуда не мог выносить присутствия своей дочери Беатрис из-за сильного свиного духа, исходившего от нее и ее одежды. Напрасно мать драила ее семейным лавандовым мылом и поливала розовой водой. Встречая дочь, Йуда непроизвольно корчился, будто его вот-вот вырвет, и издавал такой звук, словно его душа расставалась с телом.

В конце концов Диего и Педро построили хижину, у которой была лишь одна общая стена с домом. Удобная тропа вела от хижины к свинарнику. Пусть сестра там живет, пусть спит и ест вне дома, пусть разводит, пасет и режет свиней.

Но Йуда погрузился в черную меланхолию и перестал ходить в мыловарню. Постепенно прибыль от свинарника стала основным доходом семьи, которая шла в гору и богатела благодаря проклятым деньгам отвергнутой дочери. Даже Сара, которая тем временем стала именоваться Констансой, отдалилась от Эстер-Беатрис, но о ее существовании было трудно забыть из-за свиного духа, въевшегося в стены дома и мебель, несмотря на все усилия Сары избавиться от него.

То была ужасная пора в истории семьи. Понятно, почему об этом предпочитают не вспоминать. Хорошо еще, что рядом всегда был добросердечный отец де Мендоса – небесный ангел, редкостный священник в эпоху, когда повсюду свирепствовала инквизиция. Посоветовавшись с ним и учитывая полное безразличие Йуды, Сара-Констанса сдала мастерскую и лавандовые поля в аренду доброму приятелю священника, а работницами там стали монахини из соседнего монастыря.

В те времена большая часть информации распространялась в виде слухов. После великого изгнания заброшенные еврейские кладбища породили множество разнообразных причудливых верований. Согласно одному из них, кусты между надгробиями укрепляли здоровье и крепость свиней и служили питательным кормом. Многие свинопасы приводили свои стада на еврейские кладбища, и иногда животные ложились отдохнуть на надгробия. Только Эстер никогда не водила туда своих свиней и не давала им вкусить от кладбищенского изобилия. Как-то раз трое ребят видели, как Эстер лупила трех свиней и чуть не проломила им головы, крича, чтобы они не смели приближаться к еврейскому кладбищу. Ребята поспешили донести. Вот тайное и стало явным.

Так и вышло, что именно Эстер навлекла на Торре-де-Мармахон инквизицию. Правда, другие доносчики сообщали, что городским «конверсос» кошерное мясо поставляет семейство Арахель, а Констансу-Сару видели в четверг, когда она возвращалась из дома Арахель со свертком в руках, причем по дороге туда свертка у нее не было. А в другой раз видели, как она вешает простыни рано утром в пятницу – говорили, что она это делала, чтобы простыни высохли до вечера, когда у иудеев наступит шабат. Так что инквизиция следила прежде всего за матерью, а не только за дочерью. Тем не менее добровольцы, доставлявшие еретиков в инквизицию, предпочли начать с дочери, молодой и крепкой: желательно разделаться с ней, пока она не принесла потомства.

Напрасно Сара кричала, чтобы вместо дочери забрали ее. Йуда подхватил жену, когда та упала и потеряла сознание. Отец де Мендоса слышал крики из дома новообращенных, но что он мог сделать? Однако под покровом ночи Констанса постучалась в его дверь и спросила, не может ли он как-нибудь помочь им и сейчас, как в прошлом. Может, у него есть связи в инквизиции? Она много раз так и этак повторяла этот вопрос, но на него священник ответил отрицательно. Однако он посоветовал ей известного адвоката Хуана де Хосиса, который может представлять свинопаску перед инквизицией.

Диего и Педро поспешно распродали свиней, чтобы их, как тогда было принято, не конфисковали, а деньги пошли на оплату расходов по содержанию Эстер в тюрьме. Йуда продажу свиней одобрил и вообще словно воскрес из мертвых и обнаружил в себе новые силы. Он вернулся в мастерскую, отослал монашек, вернул прежних работников и договорился с монастырем, что прибыль будет делиться поровну. На щеках у него снова заиграл румянец; казалось, он помолодел на десять лет.

Сара не радовалась воскресению мужа, который не хотел нанимать адвоката, потому что тот требовал высокий гонорар. В конце концов Йуда поддался мольбам жены и согласился.

Де Хосис сам был выкрестом и знал слабые места обвинений на процессах инквизиции. Это был сморщенный и хилый человек со впалыми щеками, несмотря на свои тридцать пять лет, он выглядел так, словно его дни сочтены. В оправдание Эстер он пытался сослаться на ее пребывание на Тарифе. Она жила там больше года и имела права на привилегию полного отпущения грехов. Однако обвинитель инквизиции заявил, что нет никакого основания считать, что она жила на Тарифе как христианка: ведь ее крестили в Торре-де-Мормохоне. Эстер напрасно повторяла, что ее крестили и на Тарифе, причем вторично, а первое крещение она совершила в Малаге. Ей не поверили.

Де Хосис послал человека на розыски Эльвиры, жены Херонимо, чтобы она свидетельствовала в ее пользу, но посланец вернулся ни с чем. На острове Тарифа не нашлось ни Эльвиры, ни Херонимо. Отчаявшись в этой линии защиты, адвокат уверенно заявил, что ни один преданный иудейской вере еврей не дотронется до свиньи и тем более не станет возиться с целым их стадом. Весь его вид показывал отвращение, потому что ему самому был противен такой род занятий.

Но Эстер под пыткой созналась в ереси. Правда, признание, сделанное под пыткой, считалось недостаточным, и обвиняемый должен был повторить его в ясном сознании и не в пыточной камере. Сидя перед инквизитором, она подписала свое признание «по свободной воле и в ясном уме».

Следствие и суд тянулись около двух лет. В конце концов было решено, что Эстер должна примириться с церковью, то есть вернуться в лоно христианства и в течение года носить одеяние позора, санбе-нито. Вначале она наденет его на процессии во время аутодафе, затем проведет полгода в надежной христианской семье, это будет что-то вроде домашнего заключения (инквизиция испытывала постоянный недостаток в тюрьмах, и приходилось довольствоваться пребыванием осужденных под домашним арестом), а потом ей предстояло еще полгода ходить в санбенито по городу. Через год санбенито повесят на посрамление осужденной и всей ее семьи в церкви, и оно будет висеть там, пока она жива.

Санбенито представляло собой что-то вроде желтой рясы до колен. На нем были изображены драконы, черти и адское пламя. Если языки пламени смотрели вниз, значит, осужденного не сожгут живьем, а сначала задушат. Так выглядело санбенито осужденных на смерть. У Беатрис-Эстер, признавшейся и раскаявшейся в грехах, санбенито было проще: желтая грубая туника с красными крестами на груди и на спине. Обязательной принадлежностью одеяния грешника был заметный издали нелепый остроугольный колпак из той же ткани.

Проведя шесть месяцев у «старых» христиан в соседней деревне, Беатрис вернулась домой. Два ее брата уже возобновили разведение свиней и стали владельцами стада. Ей самой теперь запрещалось владеть стадами или даже заниматься мыловарением, но от братьев не исходило зловония: они не приближались к стаду, а наняли вместо себя выполнять эту работу христиан.

В семье никогда не забудут того дня, когда Беатрис возвратилась из изгнания в остроконечном колпаке на маленькой голове. Этот день был чернее мрака. На их долю ни разу еще не выпадал такой позор, и они не знали, как быть. Каждый нашел способ уклониться от встречи с Беатрис. Братья заявили, что, если она тут же не поселится в построенной ими когда-то для нее хижине, они уйдут из дома. Мать, Сара, тоже проявила жестокосердие и велела дочери держаться на расстоянии хотя бы пятьдесят шагов, как будто люди не знали, что они мать и дочь. А Йуда, как водится, молчал и не сказал дочери ни слова – ни хорошего, ни плохого.

Педро и Диего места себе не находили от гнева, когда поняли, что через полгода позорный наряд будет вывешен в местной церкви навсегда, по крайней мере до смерти их сестры, и им придется видеть его каждое воскресенье. Это помешает им найти жен-христианок. Напрасно взывали они к де Мендосе. Тот потерял терпение и захлопнул перед ними дверь. С растерянными лицами они вернулись домой.

Эстер снова стала семейной свинопаской. Она старательно держалась от родных на расстоянии, как они того требовали. Каждый день она выводила стадо на выпас, с трудом удерживая на голове остроугольный колпак и тяжело шагая в своей тунике. «Если б хотя бы не этот колпак», – думала Сара-Констанса, глядя на дочь, возвращающуюся со свиньями. В Торре-де-Мормохоне все замечали ее колпак издали и оповещали, что она приближается и надо зажать нос.

Как добрая христианка, Сара-Констанса тогда же прервала всякую связь с другими «конверсос». Она снова и снова ходила к де Мендосе и на исповеди признавалась в своем чувстве вины. Она все еще вставала в пятницу раньше обычного и основательно убирала дом, а по субботам красиво одевалась – так же, как и на христианские праздники.