Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 10)

В большой квартире убирался работник по имени Рами. Этот высокий мужчина запутался в долгах, а теперь взялся за ум и возвращал их. Если Старшая Дочь и ее подруга проходили мимо, а он мел улицу, они игнорировали его, хотя в доме болтали с ним о том о сем. Старшая Дочь игнорировала его и тогда, когда одна встречала его на улице, потому что понимала, что так принято. Однажды на улице Дизенгофа она все-таки поздоровалась, но он не ответил.

Для Старшей Дочери это были люди, которые умеют жить правильно. От «Херут» они перешли к «либералам»[18], и от этого их свобода в глазах Старшей Дочери еще более возросла, потому что стала теперь универсальной. За едой они смеялись над словами друг друга, то есть один что-то говорил, а другой смеялся, как будто первый рассказывал анекдот. Иногда они и правда рассказывали анекдоты. Кто-нибудь говорил: «Послушайте, какой анекдот», – и все слушали, не перебивали.

Им принадлежала шоколадная фабрика, поставлявшая шоколад одного качества в армию и шоколад другого качества в самые изысканные городские кондитерские. В их большом холодильнике «Вестингхаус» всегда можно было найти большой кремовый торт, который им посылала одна из кондитерских. Порой там обнаруживалось два разных торта, а то и все три. Тогда Старшая Дочь получала три куска, по одному от каждого торта, в точности как ее длинноволосая подруга. Когда из-за сломанной руки или ноги подруга не могла носиться на улице и выпускать скопившуюся энергию, она становилась очень нервной, и вся семья превозносила терпение Старшей Дочери, которая каждый день часами сидела у них, лишь бы не возвращаться домой. Старшая Дочь и не думала, что так можно кого-то хвалить, тем более ее. И располагался их дом очень удобно: на Га-Яркон, почти на углу Нордау, напротив Сада Независимости, прилегающего к Средиземному морю. Два дома отделяла друг от друга только красивая аллея. Старшая Дочь была худого сложения, тоньше Твигги[19] у нее были тонкие длинные ноги, и она ходила большими шагами. Расстояние было таким коротким, а деревья такими величественными и прекрасными, что у нее поднималось настроение, и вдруг улетучивалась и скука, и бессмыслица существования. Много километров она отшагала взад-вперед по этой красивой аллее.

Школьная столовая представляла собой большой прямоугольник, с краю которого на деревянном пьедестале возвышался бюст А. Д. Гордона. Длинные и узкие столы стояли в два ряда. Стульев не было, только спартанские скамейки. В центр стола ставили огромный котел, куда дети сливали остатки первого, прежде чем наложить в ту же тарелку второе. Идея этой кастрюли, именуемой «универсал», была позаимствована школой из кибуцной культуры совместного питания. Сегодня «универсалы» уже исчезли, а то же слово стало обозначать мастера на все руки или того, кто исполняет много разных дел по мере надобности.

В школе был заведен порядок. Перед тем как дети отправлялись в столовую, директор Цви трижды бил в гонг, возвещая, что уже без пяти час. Откуда взялся этот гонг? Действительно ли это был древний гонг из Китая? Никто не спрашивал, и никто не знал. По сигналу гонга дети заполняли столовую. Усевшись на скамейках по обе стороны длинных столов, они, разумеется, сначала пели под аккомпанемент учительского аккордеона, а потом директор хриплым прокуренным голосом зачитывал школьную газету «Ежедневные события».

В эти минуты в столовой воцарялась тишина. Дети были дисциплинированные, а Цви читал, не кашляя и не запинаясь.

Один день в неделю был посвящен физическому труду, потому что школа как бы руководствовалась учением Гордона: работай и учись. На деле там процветали самые разные и причудливые идеологии, поди разберись в намеках учителей.

В день труда класс разделяли: треть учеников училась плотничать или шить (независимо от пола), треть отправлялась на сельхозработы на ферму, и треть изучала домоводство, то есть виды продуктов и их ценность, и училась готовить. Все знали, что это день отдыха, потому что к нему не надо было выполнять задания, разве что по домоводству: по нему обычно требовалось письменно ответить на какой-нибудь легкий вопрос, например что такое белки. Но большинство учеников не делали и этого, потому что их затягивала общая атмосфера безделья.

Ходили слухи, что учительница домоводства тоже пережила Катастрофу, и дети ее очень боялись. В то время уже было принято бояться тех, кто пережил Катастрофу, потому что от них можно всего ожидать. Учительница была очень строгая, но не плохая, это было видно по наказаниям. Родители шлепали детей, если те говорили дома, что учительница набралась опыта в гестапо. В некоторых домах вообще было запрещено произносить слово «гестапо». Учительницу домоводства все уважали, и жаловаться на нее было нельзя. Классная руководительница тоже пропускала мимо ушей жалобы на эту учительницу, словно после того, что сотворили с ней, надо было терпеть то, что творила она.

Тридцать пять лет спустя длинноволосая подруга, все эти годы сохранявшая свою прическу, лишь изредка подрезая концы волос, так что у нее была все та же пышная темно-каштановая шевелюра, теперь с несколькими седыми волосками, решила удалить Старшую Дочь из числа своих знакомых.

Решение вызрело в ее сердце не сразу. То событие, после которого она сообщила о своем решении, стало, понятное дело, лишь последней соломинкой.

Двадцать с лишним лет отношения у них не ладились, но обе все-таки тянули волынку в память о добрых старых временах. И вот как-то раз длинноволосая подруга пригласила Старшую Дочь на обед в субботу. Присутствовали также несколько израильских воротил и знаменитостей: одни облысевшие, с закрученным в хвост остатком волос, другие стриженные под бокс, по последней моде их сыновей, хотя волосы у них были редкими и седыми.

Длинноволосая подруга ни разу еще не ставила такого эксперимента, не сталкивала Старшую Дочь с людьми своего круга. Они всегда встречались с глазу на глаз, и общение их строилось на общей памяти о прошлом и надежде на чудо.

Тот субботний обед все изменил. Старшая Дочь не поспевала за ходом беседы, ее брошенные невпопад реплики не имели никакого отношения к обсуждавшейся теме, совершенно она оказалась несветская, совсем не такая, как все. В результате этого обеда длинноволосая решила дать ей отставку и так и поступила.

Но сообщила она об этом прежней подруге лишь задним числом, через несколько месяцев, по телефону. Она уточнила, что это из-за того, что в тот прекрасный субботний день Старшая Дочь не смогла ни втянуться в беседу, ни смаковать вместе с другими баранину из магазина «Хинауи» и повествование мужа подруги о том, как он достал мясо дешевле обычного. Также она не наслаждалась рассказом мужа длинноволосой о том, как он по смешной цене купил фрукты или, может, каштаны у некоего араба в третьем ряду толкучки в Яффо. Пока хозяин дома повествовал о своих яффских приключениях, Старшая Дочь встала со своего места, наклонилась и вытащила из встроенного в стену стеллажа томик Оскара Уайльда. Она даже не читала, только листала, а заметив, что ее поведение всех шокирует, тут же захлопнула книгу и вновь прислушалась к словам рассказчика, но было уже поздно.

На одном из уроков по домоводству Старшая Дочь и длинноволосая сидели рядом, как лучшие подруги. В тот день у длинноволосой подруги не было никаких переломов, все конечности были целы. Учительница домоводства расхаживала по классу взад-вперед и искала, на кого бы наброситься. Ее взгляд упал на Старшую Дочь, учительница наклонилась над ее тетрадью и стала листать, проверяя, имеется ли ответ на вопрос, что такое углеводы. Нет, задание не выполнено. Вопрос, записанный на прошлом уроке, был выделен красной чертой, а под ним – пустая страница. Учительница домоводства наклонилась ниже, и очки соскользнули на горбинку ее носа. Она почти коснулась тетради Старшей Дочери кончиком носа, и с этого уровня (теперь она была той же высоты, что и сидевшие за столом подруги) повернула голову к нерадивой ученице и спросила, выпрямляясь:

– Сколько заданий у тебя было на сегодняшний урррок?

Вопрос был риторическим, а звук «р», как всегда, раскатистым, из-за ее происхождения. Как всегда, учительница домоводства не удовлетворилась одним замечанием. Она пошла к доске, спрашивая на ходу другую ученицу: «Сколько заданий у тебя было на сегодняшний урррок?» Развернувшись, она пошла по другому проходу между столами, обращаясь уже ко всему классу: «Сколько заданий у вас было на сегодняшний урррок?» По классу пробежал смешок, а длинноволосая подруга встряхнула головой. Продвигаясь вперед, учительница домоводства поддернула замок на молнии платья, и тут раздался резкий крик. Учительница домоводства застыла на месте.

Волосы длинноволосой подруги застряли в молнии учительницы. Застежка у молнии была толстая и неподатливая, такие раньше пришивали дома, а теперь уже не используют. Даже призванная на помощь учительница шитья и вышивания не смогла вытащить волосы длинноволосой подруги. Невозможно описать ни вопли девочки, ни противодействие всем попыткам как-то ее успокоить. Пришлось звать директора, чтобы тот позвонил матери.

Мать, явившись, потребовала, чтобы вырезали кусочек застежки или даже платья – после этого она пойдет к специалисту, который осторожно вынет волосы, но учительница домоводства сердито ответила, что ничего страшного, если у этой избалованной девочки отрежут прядь волос. Волосы отрастут! Снова отрастут! Разве у нас не еврейское государство? Услышав это, девочка снова завопила как резаная, а мать все повторяла: «Не волнуйся, не волнуйся» – и сулила учительнице десять платьев взамен нынешнего, но и учительница умела стоять на своем.